-- Ступай, Танюшка, к тетке. А ты, Данилыч, прощай.
Татьяна ушла от Воина первая.
Ранние зимние сумерки пришли незаметно. В тесном покойчике, где Татьяна коротала свои дни с теткой Марфой Лаврентьевной, было полутемно. Еще не зажигали огня, и сквозь кружки слюды, окованные свинцом, в оконце сквозил тусклый брезжущий свет, и во дворе виднелись в голубоватом свете печальные грядки огорода, казавшиеся могилами под своими снежными покрывалами.
Сгущались тени, и в них таинственно тонули сундуки, коробы, ларцы, обитые полосками луженого железа, с платьями, бельем, мехами и разными дорогими украшениями. Все это берегла свято для Тани старая бездетная и вдовая сестра Ордина-Нащокина Марфа Лаврентьевна.
Запах можжевельника и кипариса смешивался здесь с запахом залежалего платья и росного ладана, который "для духа" клали в зеленую муравленную и жарко натопленную печь.
Марфа Лаврентьевна сидела, завернувшись в кунью телогрею, крытую полинялым киндяком, грела спину о лежанку, гладила по временам дремавшего на лежанке серого кота и слушала в праздном безделье таинственный шопот старицы из Вознесенского монастыря, матери Пелагеи. У ног Марфы Лаврентьевны на полу сидела старая полуслепая нянька Татьяны и Воина, Онуфриевна, и низала ощупью на веревку сушеные грибы, распространявшие своеобразный едкий запах. Отдернув завесу, в дверях столпились сенные девушки, слушали, ахали и качали головами.
Татьяна сидела на лавке и тоскливо смотрела в окно.
Старушечий голос матери Пелагеи журчал:
-- А уж что на Москве творится, матушка-боярыня, не ведаю я... Был у нас патриарх, в грамотах рядом с царем писался, а нынешний патриарх {Никон.} в Ферапонтовой, слышь, монастыре сидит. Были светы-учители, а где они ноне? Аввакумушко был свет, а ноне стал богоотступник, на цепи, вишь, в Боровском Пафнутьевском монастыре сидит, а в чем вина его, -- про то не ведаем. Страшимся власти хулить, от бога они... а и хвалить не знаешь кого. Учат нас по-новому молиться, а где правда -- не ведаем.
Из груди Марфы Лаврентьевны вырвался тяжелый вздох;