-- Уси бабы суки!
Тряслись седые чубы над чарками; слезы катились по обветренным, изрубленным в боях лицам. Клялись казаки не выдать царевича, служить ему до последнего часа живота.
-- Як тебе выдать, царевич богоданный? Тай бери животы, тай бери усю казацьку казну!
Ударяли кулаками по столу, роняли на пол чарки и ковши, бесвязно что-то кричали старые казаки, уже видя впереди кровавые бои из-за этого тоненького красивого мальчика, просили отстоять казацкую вольницу.
-- Слово не умре, не поляже, отныне и до века! Даруй, боже, на многие лета! Поможи нам, боже!
Симеон всем улыбался.
Пировали всю ночь. Симеон задремал вжарких объятиях Оксаны.
В пузырь окна смотрел рассвет. Голова Симеона бессильно лежала на столе, залитом горилкою. Оксана привалилась рядом в расстегнутой рубахе, в порванных намисиах. Открыла пьяные блаженные глаза, потянулась к нему рукою и перебирала спутанные черные кудри...
Подгулявшие казаки валялись под столами, на лавках, на полу; некоторые нетвердыми ногами бродили по куреню.
Брюхатый судья, Степан Белый, поддерживая голову Симеона и отталкивая Оксану, старался уверить его в своей любви. Симеон всем улыбался, всем верил, и чувствовал, что здесь все: пол, потолок, стол, окошко, -- все пляшет в буйном веселье, без удержа. Мутными глазами смотрел он на судью и все повторял с бессмысленной улыбкою: