-- Господи бож-жа ты мой! Какие посулы? Сроду не брал. Сдурел я, что ли? Замстило тебе, царевич, ягодка, пресветлое мое солнышко... Чего поднялся такую спозаранку? Чего тебе, пресветлому, в степе делать? Вложил ты себе в память этакое... Мстится, ммтится... Глянь, я твою царскую милость не хочу трудить понапрасну... Непригоже царевичу самому с голью гутарить. Ить порода у тебя царская... А кабы не царская была, за ту брехню не миновать бы нам с тобою дубовых столбов с перекладиною. Смекаешь, пресветлый царевич, ась?
И подмигнул глазом-маслиною.
Засосало на сердце у Симеона. Вспомнилась долгая, полная скитаний, дорога, убогая песня о Лазаре, страшная выдумка Миюски об его царском происхождении... И обвернулся, понимая свою зависимость от Миюски, понял, что нет у него на свете ни одного истинного друга, что страшно одинок он и несчастен среди иочета. И понял, откуда у Мюиски золотные одежды и тугая мошна, понял, что Миюска торгует им, как товаром...
Друзья-товарищи? Разве один только Мерешка?
А и Мерешка стал как-будто сторониться от него, избегал смотреть при встречах в глаза.
Раз, столкнувшись с Симеоном за куренем Серко, когда Симеон вышел погулять, Мерешха сказал:
-- Отпусти меня, царевич, не годен я тебе боле.
Симеон вспыхнул.
-- Пошто негоден? Куда хочешь итти?
-- Куда? На Кудыкину гору, -- усмехнулся Мерешка. -- Пойду по сонечку. Авось проживу по маленечку. Жизню, как видать, нам с тобою вместе не прожить... Ты с земянами да с атаманами, я -- с посполитством, с голытьбой связался. Могет ить быть такое, -- глянь, -- тебя тут в золоте по уши завязили, Миюска вокруг кубарем вертится, посулы берет, тебе разум вином залил, бабами закохал, а ты и рад жизнею тутошней бестолковой тешиться...