Симеон схватил Мерешку за руку. Тоска сжала ему сердце.
-- Юрась! Ну, пошто ты? Нешто ты мне чужой? Юрась! Сказывал ведь я Миюске про посулы, а он что мне... то, говорит, не посулы, мстится тебе, царевич... А еще грозится... столбами с перекладиной... Ах, ничего не ведаю я в жизни, Юрась, и таково-то мне боязно... Ну, не серчай, Юрасю... ведь то пока... Укреплюсь я, стану на ноги, и все, все слажу... Я ж посполитству клятву давал, крест на том целовал, -- я с голытьбой, Юрасю!
Лицо Мерешки прояснилось.
-- А не брешешь? И Миюску прогонишь? Зараз сказывай. Скажи: разрази меня господь.
-- Разрази меня господь, Юрасю. И Серко прогоню, и судью, и всех атаманов толстобрюхих, у коих казна велика. И станем жить здесь на Сечи, как братья. Я не дозволю, штоб у одного земли было через край, а у другого вовсе не было; штоб у одного был курень, а другой у него в батраках служил. Я не дозволю, штоб и в Московии кабала была да порядная, да богатые, да бедные, да бояре, да холопы. И сам не хочу в хоромах жить, Юрасю, так и скажи посполитству. К чорту под хвост те хоромы, где меня матушка-царица ножиком резала, а дед хотел изводом извести. Опротивели мне те хоромы. Не хочу на Москве жить. Налажу там дела, в наследстве утвержусь, попрошусь у царя-батюшки на Сечь, а как стану эамест батюшки царствовать, и вовсе на Сечи замест Москвы поселюсь, в курене стану жить, не лучше посполитых. Все как у батьки Степана Тимофеича, все -- братья, поровну все дуванить! Только дай мне, Юрасю, укрепиться...
Мерешка улыбался и кивал головою:
-- Так, так, братик... то дело... Степана Тимофеича вспомянул... Его забывать не след. Размяк ты трошки, ну, да скрепишься... Ишь и то: зачем тебе с нашего коня слазить? Жизня-то была никудышная, да своя, вековечная. Вздумай, глянь на жизню, не шутейно, на самом деле: затем я, скажем, с батькою Разиным пошел, чтоб было все по старому? От того старого я с малолетства что муки видал... Был у деда под Киевом грунтик, -- так маленька землица: хата да поле малое, да лужок. Случилось деду призанять денег у пана, а пан тот енаральный судья Галаган и дал деду пятьдесят злотых {50 злотых -- 10 рублей.}. Пришел срок, дед притащил гроши пану, а пан запер его во дворе и караул приставил, -- на то он и судья, -- держал две недели, а после, как выпустил, и говорит: -- "Твой грунтик ныне стал мой; почему гроши в срок не отдал? Ныне не отдавай, срок прошел; две недели бы назад надобно! И взял грунтик, с хатой, с телятами, с полем, с бахчею. Не стерпел дед, спалил ночью свою хату. За то его пан есаул до смерти добил батогами. А мы с отцом-матерью пошли побираться. И сестра с нами -- Катруся... Э-эх, не стерпел я Лазаря тянуть по ярмаркам; крепко во мне ярость сидела, убил бы пана Галагана -- гадюку, всех бы панов убил! Стал я огромадно сердитый. Думаю про панов, как их где вижу: у, боров, дьявол, волчий бы тебе ожерелок, каросту бы тебе, дерьмо, черную немочь... Через ту лютую злобу опротивел мне белый свет, сказал я себе: нехай, Юрась, и мать и сестру кинешь, только бы глянуть на другое дело... а дело то было Степана Тимофеича... Оставил отца-матерь да Катрусю на Дону, где вырос, а сам -- геть на Волгу панов бить. Панов хотел бить, да и царя с ними, шоб не было ни богатых, ни бедных... А ты царевич... Как же так, -- и тебя, видать, убить надо. А ты -- за голь стоишь. Я и вздумал: хошь куцый ты еще цуцик, а не брешешь, гутаришь, а оченята в слезах. Клялся утереть слезы беднякам, за обиды да утеснения отплатить... ну, што ж, надо дать тебе царствовать.
-- И отплачу, и отплачу, Юрасю!
И опять ждал, и опять верил Мерешка.
Утром на заре выехал Симеон в степь. И стало ему вдруг без причины весело. Вольно дышала грудь, как в стародавние времена, когда за ним еще никто не следил, когда не было кругом ни казаков, ни Миюски.