Плясал его конь на месте, мотал головою, поднимал ее вверх, на встречу ветру и солнцу, и тонким радостным ржанием приветствовал свободный бег на просторе. Развевалась по ветру его грива; трубою раздувался хвост...
Впереди, там, где кончается белый свет, а земля сходится с небом, синела даль, подернутая нежной дымкой. Вся степь пестрела первыми цветами, пышными, яркими, горела и переливалась; в низинах алели тюльпаны.
Налетал ветер, и клонились к земле разноцветные головки весенних цветов, клонилась сорная трава... Где-то в балке, в кустах, серебром рассыпался соловей... А вверху синела небесная глубь, и плыл по ней темною тучею величаво-грозный орел...
Вон Юрась Мерешка стоит неподалеку. На-днях Мерешка сказал, что дошли до него дурные вести: померли на Дону мать с отцом; в полон угнали турки сестру Катрусю.
И найти сестру Катрусю стало теперь мечтою Мерешки.
Казаки посмеялись, сказали, что видели Катрусю в Кафе у паши, что паша велел готовить за нее выкуп. Юрась верил; глаза его загорались; краска выступала на лице; он мотал головою и повторял:
-- Я выкуплю!
Этою надеждою Юрась Мерешка жил.
Он стоял среди степи, следил за конем Симеона, готовый во всякую минуту притти к нему на помощь, если дикое животное взбесится и понесет. Конь был новый, и, садясь на него в первый раз, Симеон радовался, что ему удастся объездить жеребца.
Ветер рвал волосы Мерешки, рвал полы его свитки.