Симеон натянул повод и стрелой ринулся вперед.
Мерешка побежал за конем, стал на камень, глядел в даль, заслонив рукою глаза от солнца, и вдруг запел грустную казацкую думку, как дочь-полонянка не узнала своей матери и приказывала ей исполнять разные работы: пасти стадо, прясть пряжу, качать ребенка. Тоскою безысходной лился по степи молодой голос Мерешки.
Что живет в песне, отмыкающей самые суровые сердца?
Точно вкопанный стал конь Симеона, послушный воле седока.
Слушал Симеон, как разносил ветер песню, как рыдала она, уносилась в даль и там умирала, слушал жадно, и вдруг не захотелось ему конем тешиться. Шагом подъехал он к Мерешке. Мерешка замолчал; растаяла его песня.
-- Коня взять в повод прикажешь, царевич?
-- Стой, Юрась. Скажи, что ты там слыхал о своей сестре Катрусе?
Брови Мерешки сдвинулись; он упрямо кивнул головою и пробормотал сквозь зубы:
-- Жива еще... в Кафе у паши... выкуп надобен...
-- А велик ли выкуп?