Симеон смеялся:
-- Не видали на Москве таких! Дура ты, Оксанка: от живого мужа нешто идут в царевны венчанные? Того не бывало!
-- А ты мовчи, яко кому дило? Люди не перекажуть,-- карбованцев дай...
-- Вот пристала! Отчепись, коровья царевна!
Оксана легла, лежала молча, закусив губу упрямым, привычным движением. Глаза ее ярко блестели при свете месяца.
-- Очами сожжешь... -- прошептал Симеон и при тянул ее к себе.
Она припала ему на грудь.
-- Царевич... сонечко... ось як я тебе люблю... як душу... як душу... жалко мне тебе... що дите манесенько -- и як же ты, царевич, Христа ради сбирал... правда то, ай брехня?.. кажи Оксанке...
Он вдруг почувствовал безмерную близость к этой ласковой трепетно обнимавшей его женщине. Что-то новое, материнское было в ее голосе, неведомое ему доселе. И боль, и страх, и сомнения, что копились долгое время в его душе, все теперь вырвалось наружу. Обдавая ее горячим топотом, он заговорил, часто, часто, жадно стараясь не забыть ничего: о том, как тянул Лазаря на паперти с дедом, как ушел с Миюской из Москвы, как Миюска придумал историю со знаменными царскими знаками и как он и по сейчас не знает, правда ль то, аль ложь.
Оксана смотрела на него с подушки, опершись на локоть,