Сахарны, рассыпчаты...
В сумерках зазвучала задушевная девичья песня. Слуги внесли серебряный подсвечник -- шандан с сальными свечами. За слугами, махая руками, с железными съемцами, ковыляла Онуфриевна.
-- Приехал соколик твой! Приехал!
Поднялась суматоха. Марфа Лаврентьевна стала оправлять на племяннице наряд.
В щегольском польском платье входил в покой князь Юрий.
У него было красивое выхоленное лицо, черные брови, черные кудри, очи черные с поволокою. А говорил чересчур много, угодливо.
Четыре года назад князь вернулся в Россию из Польши, чтобы принять наследие деда, покойного богатого боярина Алексея Никитича Трубецкого. Пять лет тому назад князь Юрий назывался паном, ходил по улицам Кракова, говорил по-польски, молился в костеле, исповедывался у иезуитов и не думал о России. Еще в смутное время брат Алексея Никитича, тоже Юрий, уехал в Польшу с семьею и принял там католичество. В Польше он и скончался. Скончались там и его дети, а внук, который с раннего детства считал себя поляком, польстившись на дедовское наследие, вернулся в Россию. Здесь принял он православие и посватался к Татьяне.
Юрий отвесил поясной поклон и изысканным движением протянул Татьяне ларец со старинными жемчугами -- дедовским наследием. Она взяла, взглянула рассеянно и холодно поблагодарила.
-- Что больно невесело встречаешь меня, боярышня?
-- Должно, на реке прозябла моя голубушка, -- вмешалась тетка, -- и впрямь на тебе лица нет, Танюшка! Уж не напоить ли тебя липовым цветом?