-- Ось де баба! З чужим хлопцем спит, а мужа журыть: не любишь... не любишь... Ось де самый пуп у жизни...
Он старался поймать губами ее красные смеющиеся губы.
-- Брешешь ты, Оксанко!
-- Собака бреше! -- горошком дробно и тихо заливалась Оксана.
И припав к мужу на грудь, обвивая его шею руками.
-- Он мене усе доказав: и як на паперти з рукою стояв, и як з дидом слепым побирался... Пьяный казав, а потим дюже спужався, тай каже: "мовчи, серденько, за то откуплю от судьи монисто, та еще откуплю"...
Остап поймал губами ее маленькое ухо.
-- Тай годи, годи, голубка, нудьга яка... Як мени оце дило в печинках сидить, царевичево... я ж тоби откуплю у судьи монистечко, я ж тоби куплю и хустку, и чоботы, як станешь кохать Остапа Коваля...
-- А царевича? -- спросила, вся замирая, Оксана.
-- Рада у нас сбирается... А царевича, серденько, вон як, тресся его матерь... до ногтя, тай годи... кр-рах... як вошей бьють...