Он отвесил низкий поклон и пошел к двери, недоумевая. А Татьяна стояла неподвижно, опустив голову.
-- Никак ты плачешь, Танюшка? -- спросила Марфа Лаврентьевна, -- и то, сглазили тебя! К чему это нонче девок на народ возят? Пойти, спрыснуть с уголька...
Она увела Татьяну в "чулан" {Чулан -- спальня.} и уложила на мягкую перину. А Татьяна думала: почему нынче в речах жениха о перестройке дома она уловила что-то нехорошее?
3
На следующее утро после царской потехи на льду Ордин-Нащокин принялся за дела. Москва еще справляла масленицу; приказы были закрыты, но в комнате у боярина, несмотря на праздничный день, шла обычная работа.
Спозаранку у него начался прием посетителей по неотложным делам.
Первым явились Иоганн фон-Шведен с подьячим из Посольского приказа. Предприниматель Шведен, которому была сдана на аренду заграничная почта, -- тоже детище Ордина-Нащокина, резко отличался от подьячего Степана Волкова, и своим иноземным платьем, и бритым лицом с крошечной бородкой, и картавой неправильной речью.
Как только вошли Шведен с Волковым, Ордин-Нащокин велел ключнику крепко-накрепко запереть дверь и никого не пускать, "хоть хоромы гори".
Из этого все в доме заключили, что у хозяина дело очень важное, касающееся блага, а, может быть, и существования России. И все стали ходить тихо и говорить шепотом, хотя из-за тяжелой дубовой двери и ничего не было слышно.
Боярин сильно волновался, но старался наружно сохранить спокойствие. Глаза его потемнели; губы были плотно сжаты; рука, опиравшаяся на стол, дрожала.