Толпа гомонила по улице. Из-за плетней выглядывали чубатые головы; пестрые хустки баб шевелились, как цветы. Дивчата визжали и смеялись, пугая друг друга:
-- А як вин выскочить?
-- А не выскочить!
-- А як вин колдун?
-- А был бы колдун, у цепи б не заховалы...
Подпершись рукою, таращила глаза у своего тына бобылка Омелиха. У нее Мерешка устроил первое сборище голытьбы. С почетом тогда встречали царевича, клялись в верности, а ныне ведут в кандалах. Обещали, что не будет бедных, не будет и богатых, -- всем равная честь, а у нее, у бобылки, все так же похилилась хата и с крыши слетела солома, все так же нема сала в ее борще, а рыбки посолонцевать нечего и думать... Где же сытость?
Переминались парубки и молчали. И странно: этот царевич без царства, в рваной заплатанной свитке, стал им в эту минуту точно ближе...
Судья шел рядом с Остапом Ковалем; за ними семенил, изогнувшись в дугу, писарь. Судья покрикивал:
-- Ну, ну... що вылупились? Яка така диковина? Чи не видали воров-острожников?
Коваль с торжеством оборачивался вокруг: