В полутьме громадного комедийного покоя навалены груды потешного платья; в потемках таинственно сверкает на нем мишурное шитье. "Рамы преоспективного письма" стоят еще тут и там в беспорядке; между этими намалеванными деревьями двигаются, осторожно скользя, темные фигуры; глухо звучат голоса; стучат молотки.
Придворный "игрец" -- органист Симон Тутовский, сидя на корточках около картонного дерева, настраивает флейту; из-под его пальцев вырываются резкие звуки.
А кругом кипит работа. Взрослые и дети актеры торопливо переносят музыкальные инструменты оркестра к органу, который темнеет в глубине, тащат скрипки, литавры, флейты, барабаны, -- все те "гудебные мерзости", которые так недавно жгли всенародно на Болоте.
Сцена на возвышении, в виде полукруга, отделена от остальной части покоя брусом с перилами. На ней копошатся люди, вбивая последние гвозди, торопятся скорее кончить, так как нынче рано хотели начать комедийное действо.
Пастор Грегори, в своем черном бархатном платье, резко выделяется среди детей-актеров. Эти первые русские актеры -- Родьки, Николки, Тимошки, Лукашки, имена которых затерялись в глубокой старине, охотно шли записываться в презираемое тогда сословие комедиантов,
Огонек огарка маячил перед сценою, у пышного царского моста, затейно убранного коврами и сукнами; под навесом, на спинке кресла, смутно поблескивал двуглавый орел. Тут же, за креслом, протянулся "рундук", устланный красными сукнами, с частой решеткой, для присутствия на комедии царской семьи. За рундуком тянулись лавки царских слуг, а по бокам -- места для семьи боярина Матвеева.
Мастер преоспективного письма -- долговязый длинноволосый Петр Энглес при свете огарка починял разорвавшуюся во время перевозки декорацию. Грегори торопил его.
Шуршали юбки пышного иноземного "роброна". Белая, высокая, с открытой шеей, на которую опускались золотистые локоны, подходила к Грегори Анна Паульсон, знаменитая копенгагенская актриса, выписанная недавно пастором для России.
Она не знала русского языка и смущалась, что ей придется говорить при царе по-немецки.
Ее миловидное полудетское лицо взволновано, растерянно звучит голос: