-- Здрав будь, Воин Афанасьевич. Спасибо, что пожаловал!
Не даром "голант", -- приветлив, ласков, обходителен. А сколько книг, боже мой, сколько книг! У Воина загорелись глаза.
-- Ты, я слыхал, большой жадности к книгам, Воин Афанасьевич. Погляди, может чего еще не видал.
Воин бросился к книгам. В торопецкой вотчине он по ним изголодался. Смотрел, читал надписи, радовался, как ребенок: вот киевский летописец, вот грамматики польского и латинского языков, вот немецкая геометрия, Алкоран в переводе с польского, четыре рукописи о строении академии... да мало ли еще!
-- Захочешь почитать, -- бери, сделай милость, -- ласково говорил Голицын. -- А пока садись.
-- Спасибо, князь. Хорошо у тебя, невиданно хорошо!
Голицын улыбнулся.
-- Мыслю я, Воин Афанасьевич, чтобы у всех было не хуже моего, как сломают старую рухлядь. Вон гляди, направо от меня, хоромы стоят; терем на бок покривился, окошки, что глаза у подслеповатой старухи, а хозяин крепко за них держится. Покойчики, -- говорит теплые, лежаночки, еще того теплее. Свежего воздуха -- не моги пустить, окошко не раскрой. Надышешь, -- теплее спать. Ха, ха, ха! Мыслю я, Москву надо бы всю сделать просторной да каменной, а гнилое дерево -- прочь, долой его... И то будет! Взбаламутилась Русь, теперь не удержишь! Надо строить! Рад, что ты ко мне пожаловал; отец твой допреж меня был великим строителем.
Воин заговорил горячо:
-- Вот, вот, князь, и я хочу строить. Меня к тебе боярин Матвеев послал. Помоги мне. Государь на Верх призывал...