-- Тебе чаще о ней, голубушке, вспоминать надобно. На тебя мы с нею клали все наши помыслы. Мыслили, чтобы ты превзошел всякие премудрости и по моим стопам пошел. Для того я дал тебе в учителя пленных людей польской земли, а ты, что сделал ты? Ты слушал их басни об иноземных обычаях и хулил Русь: никуда, мол, она не годна, и махнул в чужие края, седины мои посрамил.
-- Полно, батюшка, про то вспоминать; ведь простил же еще два года назад...
-- Простил... простил -- а веры в тебя вот с той поры нет. Отколь веру возьмешь, как ты ее с собою в польскую землю унес? Нешто ты родным сыном ко мне вернулся? Глядишь волком, и я не могу тебе ни одного дела поверить...
Воин тихо плакал, закрыв лицо руками.
-- Ноне на реке не был; государь про тебя спрашивал. Я не стал крепко хорониться; не люблю неправды. Эх, Воин, и к чему ты только к нам вернулся?
Воин с глухим стоном упал перед отцом на колени и зарыдал:
-- Батюшка... прости... Нешто я сам рад? Нешто над душою своею я хозяин, как она учнет полыхать, что пожаром, как море в непогоду взбаламутится?
-- Чего же тебе, сын, надобно?
Худой, жалкий, с детской гримасой бессилья и боли. Воин ползал на коленях и порывисто шептал:
-- Нешто я хорошего не хочу? Да что делать, с собою, -- ума не приложу... Тошно мне на Руси: куда ни гляну, -- все тошно; повсюду неправда, темнота, мракобесие... Иную я видел жизнь...