-- А кто те куранты ввел? Противный думным людям Ордин-Нащокин, -- все он же, худородный, он! Он, Воин, промысел лучше всякой силы! Вот кабы ты, сынок, на дело мое душою откликнулся...
Ордин-Нащокин любовно заглянул в лицо сына, а сын молчал и думал о других кораблях, громадных чудовищах, побеждающих на западе странную стихию, перед которой показалась жалкой эта плоскодонная неуклюжая барка, что пойдет по Волге и Каспию.
Воин не переставал думать о том, как неприглядна бесконечная руская дорога с ее топями, непроходимыми лесами и редким жильем -- черными закопченными избами. Он думал о том, сколько еще нужно промышленников, таких, как отец, чтобы явился просвет для его бедной родины. А пуще всего он думал о царском дворце, куда отец хочет поставить его на службу, где ютится низкопоклонная лесть, неправда и тупое невежество.
-- Ты здесь, Марфа? -- говорил Ордин-Нащокин, только что сняв охабень и входя в светелку, тонувшую в синеватых весенних сумерках.
-- А Танюшка где? Пошто, сестра, сидишь в потемках, -- аль сказки сказываешь, старая? -- добродушно обратился он к Онуфриевне.
-- До сказок ли, батюшка! -- мрачно отозвалась нянька.
-- Аль какая напасть в дому, сестра?
Марфа Лаврентьевна махнула рукою.
-- Сказывай.
-- Свечей бы батюшка государь, -- робко промямлила нянька.