-- Князь Юрий горазд на тебя гневается, да и на нас не менее. Болтали ему разное про тебя языки пустые... сам знаешь что... Хитер он и зол, князь-то... Хоть сватов и засылал к Ирине Голицыной, а простить нам не может отказа. Как же: худородный Ордин-Нащокин отказал ему, князю родовитому, не хочет породниться! А ноне все одно к одному: государь-то в большой печали: сказывают, царевич Симеон не горазд здоровьем крепок. Молебны по монастырям служат, к мощам ездят... А тут на тебя донос.
Воин смотрел растерянно.
-- Плохо твое дело, Данилыч, -- сказал он сердечно. -- Что же все молчишь?
-- Не знаю, что говорить.
-- Бежать надо, вот что.
-- Бежать?
-- Спроси хоть у него. Как думаешь, мастер?
На лбу Грегори появилась глубокая складка.
-- Бежать, бежать, -- повторил он, кивая головою. -- О, да, да... Уходи скоро от Москва. Я зналь, как злые люди, я сам зналь, когда училь стара кирка. Там биль пастер герр Фокерот. Пфуй, какая злой Фокерот! Я училь дети русский вера и наш вера, лютеран. Хотель я быть пастор в нова кирка, она здесь только строился. Уехал на время в Иену, а в Иене ходиль к генералу Бауман, который был на русска служба. Там говориль поучения. Говору, а сам плакать и люди слушают и плакать... О, зер гут говориль! Ошинь жалостно. От самой середина сердца. Много люди ходиль слушайт Грегори. Ну, злая Фокерот завидоваль и стал писать... как это? а, вот: донос. Донос одна, донос другая, будто я смущаль народ... как это? речь непотребный. Будто я из Польша, а в Польше имя мое и виселица прибиль
бесчестный имя... Позориль... Срамота Грегори...