- Э-эй! — вскричал Караты-хан. — Чей аил горит?
Юскюзек с испугу позабыл достать собачью шкуру. Алтын-Чач выбежала как была.
И понял Караты-хан: не луна светит, не аил горит,— это волосы Алтын-Чач отражают утреннюю зорю.
Подобно низкой горе сдвинулись брови Караты-хана. Как бурная река рвет берег, так разорвал, искусал он свои губы. Повернул повод коня и, не оглядываясь, позабыв о своем табуне, проскакал в свой белый дворец.
Он не может на трон сесть: трон будто раскаленный камень. Он есть не может: будто кость застряла в горле. Из круглой сумки достал бумагу и стоя написал:
«Я, хан Караты-каан, владеющий всеми народами Алтая, бесчисленным белым и красным, рогатым и однокопытным скотом, вызываю тебя, безлошадного Юскюзека, на великий подвиг.
Если ты достанешь из орлиного гнезда золотое яйцо, то мои народы, говорящие на шестидесяти разных языках, твоими будут. Мой скот шестидесяти мастей я тебе отдам.
Но если я, хан Караты-каан, тебя в аиле найду, Алтын-Чач моей станет. Твою голову отрублю — к твоим ногам приложу, твои ноги отрежу — к голове приставлю.
Эту грамоту писал я, хан Караты-каан, ездящий на темно-буром коне".
На краю дымохода во дворце всегда сидели два ястреба.