Своими исступлёнными "rubato" он срезал застарелый мозоль музыкальной теории, признававшей лишь освященное глухотой звукотечение в направлении и сменяемости, установленных классиками, т.е. мертвецами, не могущими слышать нового.
Он поколебал налаженные скрепы старого музыкального здания со всеми его безобразными антресолями и прочими пристройками, выстрелив по ним из полихромической пушки своего экстаза.
Причудливо раскрашенные звуки, вытянутые в необычайно экстравагантные музыкальные линии, начали свою исступленную пляску спиралей, треугольников, зигзагов -- создавая эффекты небывалые, гармонии неслыханные...
Для публики, чьи уши наглухо заклепаны из боязни свежительных творческих сквозняков -- это было кощунством.
Вместо нежной, яблочной пастилы Мендельсона ее кормили колючим рагу из кактусов. Вместо папильоточной романтики Шуберта, приятно спокойной, как созерцание дробящихся на глади озера лунных лучей, её слух недвусмысленно дробили увесистыми палицами нонаккордов и обертонов. И публика среагировала, еще раз наглядно демонстрируя свою стадную тупость, пошлость и невежество -- происходящая от нежелания очистить квартиру своей души от запыленной и гнилой трухи, давно истлевшей красоты, для предоставления места свежему, новому и живому творчеству.
Повторилось то, что не так давно было с Вагнером. Скрябина объявили композитором для сумасшедших.
Особенно яростно нападали гг. "уважаемые критики" и "присяжные знатоки", громогласно заявившие, что Скрябин смешон и нелеп, что его -- (мнение "чуткого" учителя Скрябина А. С. Аренского) -- просто дико расценивать как композитора, ибо в этом смысле он полное ничтожество.
Но Скрябин слишком хорошо знал цену всем этим суждениям. Он помнил судьбу Моцарта, которому как-то вернули его квартеты, приняв смелые и оригинальные сочетания за описки и недосмотры, или случай с Бетховеном, чья вторая соната была почтена титулом "музыкального монстра", и по поводу "Леоноры" которого Керубини заявил, что он не понимает в каком тоне она написана.
В особенности же свежи в памяти были гонения, вынесенные Вагнером, смертельным врагом которого была не публика, а все та же критика, которая рада была возможности расширить свою "творческую" область введением огромного количества площадных ругательств.
Критики! Единственные и вечные стервятники искусства, питающиеся свежей творческой кровью и наиболее сочным и стоящим творческим мясом. Мимо полуживых и мертвых они пролетают молча. Но их отвратительные когти всегда готовы вонзиться в грудь, в которой звонко бьет в набат бунтующееся творческое сердце!