Скрябин упрямо шёл своей дорогой, слушая новые звуки и по новому сочетая их.
В его душе домирали последние изысканности XIX века, такие нежные, больные и ядовитые.
Это было в начале. Тогда он шёл по светлым полям утонченности, вдоль тихих, зеркальных каналов, по которым плыли белые лебеди упадочной тоски, направляясь к старым рыцарским замкам, где томились, желавшие пажей, но скованные страхом, королевы, -- от вздыбившихся, монументально-неподвижных Баллад, от которых он уходил в леса, к горным монастырям, переполненным наивно-грешными монахинями, чьи молитвы были как "Песни Евы" ван Лерберга...
Это была пора унисонного звучания Скрябина с поэзией Рильке и Meтерлинка, с живописью Сомова и отчасти Берн-Джонса, период хрупкой диктатуры Шопена, когда начинавшая мечтать о кермессах аристократически-чинные празднества звуков протекали относительно мерно и этикетно.
Но Скрябин весь -- музыка неуемных исканий.
Рождение звуков, до него не запечатлённых, заставляет его забыть пышные седые парики прошлого. Уши его души -- открываются Новому. Он музыкально чувствует, исключительно-разнообразную пульсацию нашей эпохи и между его слуховыми нервами и подземным, неясным гулом грядущих дней устанавливается свободный творческий контакт.
Он слышит мощный топот мировых ног, горящих экстазом и создает Поэму Огня, каждый звук которой -- пламенеющий вселенский крик, состоящий из миллионов маленьких криков и под-криков.
Ему передается сложный ритм мирового освобождения в котором и радость и горе, и сожаление, и гордость, и страх, и грубость, и треск разрушения, и шорох побегов травы, и громыхание новых ощущений, слова для которых еще не найдены. Появляется "Прометей"...
С душою, видящей дальше очевидного, Скрябин уподобляется Уитману, мерное и простое течение ритма которого состоит из массы сложных и запутанных водоворотов мировой жизни, вместе рождающих широкую величественную реку, в которой самая изломанная истеричность не больше соседней с ней капли простоты и служит лишь для усиления и полнозвучности гармонии.
Скрябин никогда не опускается до изображения звуками каких бы то ни было событий или исканий современности Он не фотограф, не мыслитель. Находясь в глубоком и верном единении с шорохом незажженных зорь, он абсолютно свободен как творец. Он знает только музыку, чистую и абсолютную, и те законы которые заключены в ней. Он композитор-супрематист.