Долгое время общество, не имѣя силы обуздывать преступленія, вмѣшивалось въ дѣла этого рода для того только, чтобъ примирять частныя лица, а не для того, чтобъ ихъ наказывать. Въ это время весь способъ обузданія состоялъ въ простомъ посредничествѣ между обидѣвшимъ и обиженнымъ, и общество принуждено было глядѣть на преступленіе какъ на войну между двумя непріятелями. Оно допустило потомъ систему денежныхъ примиреній, по которой одинъ отплачивался деньгами за свое преступленіе, другой за деньги продавалъ свою месть. Но, сдѣлавшись мало по малу довольно сильнымъ такъ что могло само подавлять преступленія, общество стало преслѣдовать ихъ и судить отъ своего имени и на свой счетъ. Будучи однако еще грубымъ и насильственнымъ въ своемъ правосудіи, оно замѣнило только право частной мести правомъ мести общественной. Жестокость перешла изъ нравовъ въ законы, и наказанія, налагаемыя правосудіемъ, ни чѣмъ не отличались отъ возмездія, внушеннаго страстію. Въ-слѣдствіе того, законы были жестоки, судьи немилосерды; процессъ веденъ былъ втайнѣ и не было средствъ къ защитѣ; пытка служила дополнительною мѣрою при слѣдствіяхъ; признаніе, исторгнутое мученіями, почиталось несомнѣннымъ доказательствомъ; не было никакой соразмѣрности между наказаніями и преступленіями; тюрьмы были грязны и заражены зловоніемъ; казни безчеловѣчны; безчестіе простиралось на семейство и даже на цѣлыя поколѣнія родственниковъ казненнаго, непричастныя преступленію и невинныя. Такъ было почти во всѣхъ государствахъ до половины XVIII столѣтія.
Въ это время Монтескьё сдѣлался органомъ болѣе справедливыхъ и болѣе человѣчественныхъ идей въ области уголовнаго права. Этотъ великій человѣкъ тщательно опредѣлилъ различіе между общественными властями, и съ точностію отдѣлилъ власть, издающую законы, отъ власти судящей. Онъ возсталъ противъ ослѣпленія прежняго процесса и чрезмѣрной строгости наказаній, существовавшихъ доселѣ; этимъ онъ приготовилъ царство справедливости, независѣвшей отъ постороннихъ для нея обстоятельствъ, ввелъ умѣренность въ наказаніяхъ и основалъ цѣлую школу преобразователей права. Къ его школѣ принадлежали Беккарія, Филанжіери, Серванъ и Іеремія Бентамъ. Всѣ они, развивая идеи Монтескьё, или подвигаясь далѣе, въ различной степени оказали много услугъ уголовному правуБеккарія -- своими великодушными чувствованіями, которыя привели его къ тому, что онъ провозгласилъ неприкосновенность человѣческой жизни; Филанжіери -- силою своихъ идей; Серпамъ -- своею опытностію; Бентамъ -- ученою строгостію своего анализа. Къ этой школѣ принадлежали также многіе государи, которые въ XVIII вѣкѣ занялись преобразованіями уголовныхъ законовъ;наконецъ, къ ней принадлежали и составители французскихъ кодексовъ, которые подвинули далѣе эту реформу и ввели въ законы рѣшеніе присяжныхъ, публичное судопроизводство, защиту предъ судомъ, постепенность въ наказаніяхъ и отмѣну всѣхъ мученій, безполезныхъ въ наказаніи.
Въ то же время, какъ совершался этотъ переворотъ въ теоріи и въ практикѣ уголовнаго правосудія, готовилась еще другая перемѣна, которая должна была составить дополненіе къ первой. Люди съ высокимъ умомъ и сострадательнымъ сердцемъ тронулись несчастнымъ и унизительнымъ для человѣка положеніемъ, въ которое былъ повергаемъ преступникъ послѣ своего осужденія; въ-слѣдствіе того родилась великодушная мысль исправить это зло преобразованіемъ тюремъ. Виконтъ Виленъ XIV (Vilain XIV) въ Нидерландахъ, добродѣтельный Говардъ въ Англіи и квакеры въ Пенсильваніи посвятили себя этому святому дѣлу. Съ тѣхъ поръ осужденныхъ стали размѣщать по ихъ возрастамъ и роду преступленій, и подвергали ихъ или молчанію и работѣ, или же уединительному заключенію. Изъ тюрьмы стали дѣлать мѣсто исправленія и воспитанія, гдѣ подлѣ страха наказанія, бывшаго прежде единственною цѣлію закона, давались средства къ раскаянію въ проступкѣ и средство къ тому, чтобъ не повторять его больше. Эта прекрасная мысль, послѣ многихъ и долгихъ опытовъ, обратилась въ обширную систему, извѣстную подъ названіемъ исправительной реформы. Она направлена была къ тому, чтобъ глядѣть на преступленія, какъ на недуги, и на виновныхъ, какъ на больныхъ, въ которыхъ буйство можно укротить уединеніемъ, если они были увлечены ко злу силою страстей,-- порочныя привычки можно исправить посредствомъ труда, если виновные впали въ нихъ изъ праздности, -- и просвѣтить умъ ученіемъ, если невѣжество было источникомъ преступленія. Въ-слѣдствіе подобныхъ улучшеній, законъ, сдѣлавшійся сначала изъ мстительнаго справедливымъ, сдѣлался потомъ изъ справедливаго человѣколюбивымъ: онъ не только наказывалъ дѣяніе, но исправлялъ душу преступника и дополнялъ такимъ образомъ умѣніе наказывать искусствомъ исцѣлять.
Ливингстонъ, продолжая труды своихъ предшественниковъ, обнялъ въ своемъ умѣ и помѣстилъ въ своемъ твореніи всю систему уголовныхъ законовъ -- начиная отъ первыхъ распоряженій, которыми законодательство должно охранять общество, до окончательныхъ результатовъ, которыхъ оно должно достигать, исправляя преступныхъ. Онъ раздѣлилъ свое твореніе на четыре кодекса: кодексъ преступленій и наказаній (code des crimes et des peines); кодексъ судопроизводства (code de procédure); кодексъ очевидныхъ доказательствъ (code d'évidence), и кодексъ исправленія и содержанія виновныхъ въ тюрьмахъ (code de réforme el de discipline pour les prisons). Заглавіе этихъ кодексовъ, изъ которыхъ каждый составляетъ обширное твореніе и каждый имѣетъ большое введеніе, говоритъ объ ихъ содержаніи и показываетъ, съ какимъ логическимъ взглядомъ Ливингстонъ раздѣлилъ свое сочиненіе. Кодексъ преступленій и наказаній опредѣляетъ съ ясностью и точностью всѣ государственныя преступленія: противъ государства, верховной власти и различныхъ управленій, противъ общественнаго спокойствія, государственныхъ доходовъ, внутренней и внѣшней торговли, противъ установленной правительствомъ монеты, противъ свободы печатанія, общественнаго здоровья, нравственной и общественной собственности, противъ постановленій о большихъ дорогахъ, противъ отправленія церковнаго богослуженія; -- затѣмъ въ кодексѣ опредѣлены всѣ частныя преступленія противъ отдѣльныхъ лицъ: противъ ихъ личности, добраго имени, ихъ правъ государственныхъ и гражданскихъ, противъ ихъ занятій, ремеслъ и собственности. Вмѣстѣ съ преступленіями опредѣляются и наказанія за каждый родъ преступленія, сообразно съ свойствомъ причиненнаго вреда или убытка и со степенью злаго умысла. Въ этомъ двойномъ трудѣ Ливингстонъ показалъ себя тонкимъ наблюдателемъ, ученымъ и глубокимъ криминалистомъ. Слѣдуя великимъ идеямъ справедливости и человѣчества, которыя возникли въ послѣднее столѣтіе, Ливингстонъ вмѣстѣ съ тѣмъ имѣлъ въ виду высокія правила и практическій взглядъ, которыми отличаются французскіе кодексы, а равно и то личное обезпеченіе, которое англійскіе законы доставляютъ каждому отдѣльному лицу. Все это онъ приложилъ къ своему творенію, примѣняясь, безъ сомнѣнія, къ особенностямъ и потребностямъ своей страны.
Но въ своемъ кодексѣ Ливингстонъ не даетъ мѣста тѣмъ наказаніямъ, которыя обращены единственно на тѣло, и которыя поддерживаютъ и даже усиливаютъ въ душѣ ея нравственный упадокъ. Онъ не допускаетъ ни наказанія плетьми, употреблявшагося въ его странѣ во многихъ случаяхъ, ни оковъ или навѣшиваемыхъ на преступника ядеръ, которыя употребляются, на-прим., во Франціи, ни публичныхъ выставленій преступника, которыя могутъ только ожесточать наказываемаго и развращать зрителей. Ливингстонъ не допускаетъ также и наложенія клеймъ, которыя оставляютъ на виновномъ какъ-бы вѣчное безчестіе, даже послѣ того, какъ онъ искупилъ свое преступленіе и заслужилъ прощеніе, и которыя почти-невольно побуждаютъ его къ повторенію злодѣянія. Равнымъ образомъ Ливингстонъ былъ противникомъ и смертной казни... Впрочемъ, онъ не вовсе отказываетъ обществу въ правѣ отнимать жизнь у тѣхъ, которые открыто возстаютъ противъ общества; но предоставляетъ это право единственно въ минуту нападенія. Какъ же скоро употреблена необходимая оборона и возмутитель арестованъ, то, по мнѣнію Ливингстона, общество не должно уже лишать его жизни, не имѣя въ томъ и нужды. Со смертною казнію неразлучно, во-первыхъ, несовершенство человѣческаго правосудія, и потому отвѣтственность за всякую невознаградимую ошибку должна падать, по мнѣнію Ливингстона, не на судью, который обвиняетъ по наружнымъ обстоятельствамъ, но на законодателя, которому не безъизвѣстно, что эти наружныя обстоятельства могутъ иногда вводить въ заблужденіе;-- во-вторыхъ, примѣръ казни недѣйствителенъ, и, по мнѣнію Ливингстона, всегда болѣе побуждаетъ къ преступленію зрѣлищемъ крови и увлеченіемъ къ подражанію, нежели отвращаетъ отъ преступленія внушаемымъ страхомъ;-- въ-третьихъ, зрѣлище это ужасно; здѣсь приносится въ кровавую жертву существо, исполненное силъ, и при возможности сдѣлать ошибку, не справляются, приготовлена ли отягченная и ожесточенная душа казнимаго убійцы, захваченная во влѣ, приготовлена ли она къ великому переходу отъ жизни къ смерти. Все это вмѣстѣ внушало Ливингстону неодолимое отвращеніе къ смертной казни и потому онъ исключилъ ее изъ своего кодекса.
Въ чемъ же состоятъ наказанія, предписываемыя его кодексомъ? Они подраздѣляются на многіе виды и всѣ обращены къ тому, чтобъ, наказывая преступника, исправить его; поэтому они должны дѣйствовать на его душу болѣе, нежели на тѣло. Такимъ-образомъ, заключеніе простое и соединенное съ работами, или же заключеніе уединенное назначаются за различные роды проступковъ и преступленій, и видоизмѣняются сообразно различнымъ степенямъ нравственнаго поврежденія виновнаго лица. Наказательная система Ливингстона есть, слѣдовательно, система исправительная (système pénitentiaire). Она занимаетъ средину между двумя извѣстными системами тюремнаго заключенія, Аубурнскою и Филадельфійскою, которыя сдѣлались предметомъ всеобщаго изученія и изъ которыхъ первая разлучаетъ на ночь заключенныхъ, а днемъ, распредѣливъ ихъ на разряды, заставляетъ работать вмѣстѣ, но съ соблюденіемъ молчанія; -- вторая система помѣщаетъ заключенныхъ и днемъ и ночью въ уединеніе, разлучаетъ ихъ совершенно и заставляетъ трудиться въ одиночествѣ. Ливингстонъ избралъ смѣшанный способъ, въ которомъ соединяются выгодныя стороны обѣихъ системъ и удаляются ихъ неудобства. Такимъ-образомъ, онъ подвергаетъ преступника заключенію и заставляетъ его лишеніемъ свободы, которую преступникъ употребилъ во зло, искупить свою вину; съ этою цѣлію Ливингстонъ помѣщаетъ его въ уединеніи, желая довести его до размышленія; позволяетъ ему работать для того, чтобъ онъ имѣлъ какое-нибудь занятіе и предохранилъ себя на будущее время отъ праздности и бѣдности, равно ведущихъ къ преступленію;-- наконецъ, Ливингстонъ доставляетъ преступнику средства къ умственному и нравственному образованію, которое должно дать ему силы впередъ вести себя лучше. Весьма-удачно и съ большою тонкостью соединяетъ Ливингстонъ одиночество съ трудомъ, наставленіе уединенное съ получаемымъ вообще съ другими, и дѣлаетъ это не прибѣгая къ насилію и не боясь развращенія. Систему Ливингстона можно назвать полною. Она обнимаетъ; арестантскіе домы для лицъ, захваченныхъ до совершенія преступленія; во-вторыхъ -- исправительные домы для осужденныхъ за какое-нибудь преступленіе, но недостигшихъ восьмнадцатилѣтняго возраста, и такіе же домы для липъ, имѣющихъ большее число лѣтъ; наконецъ, домы прибѣжища и трудолюбія для преступниковъ освобожденныхъ. ТакиМъ-образомъ, мы видимъ здѣсь предохранительныя заведеніямъ которыхъ захваченное лицо находится подъ стражею во власти закона; во-вторыхъ, видимъ какъ-бы наказательные госпитали, въ которыхъ, во имя закона, лечатся нравственно-больные; затѣмъ находимъ домы для выздоравливающихъ, въ которыхъ эти послѣдніе переходятъ отъ состоянія болѣзни къ нравственному здоровью -- изъ тюрьмы въ общество.
Но все ли въ системѣ Ливингстона дышетъ справедливостью, кротостью, человѣколюбіемъ, и всели въ ной обѣщаетъ дѣйствительный успѣхъ? На это почти можно отвѣчать утвердительно. Но есть многія законоположенія, на которыя можно сдѣлать весьма-важныя возраженія, и которыя можно было бы даже назвать слишкомъ-опасными и жестокими, не смотря на благоразуміе и любовь къ человѣчеству, которыми Ливингстонъ руководился при ихъ составленіи. Не входя въ длинный и великій споръ о принятіи или уничтоженіи смертной казни, можно предложить вопросъ; не подвергаетъ ли самъ Ливингстонъ преступниковъ, осуждаемыхъ по многимъ законамъ на смертную казнь -- казни болѣе жестокой? Не удаляется ли онъ въ-отношеніи къ нимъ отъ собственной системы, говоря, на-прим., слѣдующее: "Исправленіе, преобразованіе такихъ преступниковъ входитъ въ ихъ моральное леченіе не болѣе, какъ сколько оно можетъ быть употреблено въ-отношеніи къ каждому отдѣльному лицу. Изгнавъ ихъ навсегда изъ гражданскаго общества, законъ не приведетъ возможнымъ употреблять ихъ съ-этихъ-поръ для какой-либо цѣли. Оставаясь равнодушнымъ къ образу ихъ жизни на будущее время, законъ, для собственной своей пользы, заботится единственно о томъ, чтобъ сдѣлать ихъ способными примириться съ небомъ, потому-что, избѣгая смертной казни, онъ не желаетъ убивать ихъ души". Въ-самомъ-дѣлѣ, подобные преступники, будучи заключены на всю жизнь въ тѣсномъ и мрачномъ пространствѣ, умирая для свѣта, въ который не могутъ возвратиться, потому-что не въ правѣ ожидать прощенія; отчужденные отъ своихъ семействъ, которыя дѣлятъ межъ собою ихъ имущество; подвергаемые по-временамъ, въ-продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, совершенному одиночеству и несносному бездѣйствію; лишенные возможности дышать чистымъ воздухомъ или видѣть солнечные лучи, погребенные заживо въ своей; келліи, какъ въ могилѣ, на которой уже можно прочесть ихъ эпитафію -- такіе преступники не подвергаются ли болѣе жестокой казни, нежели тѣ, которымъ жизнь не оставляется на такихъ тяжкихъ условіяхъ? Нѣтъ ли здѣсь основательныхъ причинъ опасаться, что ихъ разумъ изнеможетъ и душа ихъ, которую хотятъ спасти, впадетъ въ отчаяніе? Если не слѣдуетъ убивать тѣло, тѣмъ менѣе позволительно убивать духъ: лучше умереть, нежели потерять разсудокъ. Поэтому, подобныя наказанія также превышаютъ права общества и представляются намъ въ системѣ Ливингстона нѣкоторою непослѣдовательностію; онъ, желая преобразовать преступника и не допуская казней невозвратимыхъ, не долженъ былъ допускать и казней скончаемыхъ.
Признавая въ этомъ случаѣ, что наказанія, предлагаемыя Ливингстономъ, угрожаютъ разумѣнію человѣка, мы можемъ сдѣлать еще одинъ вопросъ: руководствовался ли онъ въ другихъ случаяхъ благоразуміемъ, умѣренностію и вѣрною идеею справедливости? При этомъ не можемъ не замѣтить, что стремленіе къ опытамъ и открытіямъ завело его слишкомъ-далеко; такъ, напримѣръ, онъ допускаетъ жену быть свидѣтельницею въ дѣлѣ мужа, или сыну позволяетъ быть свидѣтелемъ въ дѣлѣ отца, между-тѣмъ, какъ многіе кодексы весьма-основательно не допускаютъ подобныхъ свидѣтельствъ. И дѣйствительно, не слѣдуетъ ставить человѣка между двухъ противоположныхъ обязанностей и отдавать на его выборъ чувства природы или долгъ исполнить законъ, привязанность или вѣроломство.-- Потомъ не быль ли слишкомъ-строгъ Ливингстонъ, сравнивъ грабителя, который употребляетъ только насиліе, съ убійцею, который умерщвляетъ?-- Наконецъ, можно упрекнуть Ливингстона, съ одной стороны, въ излишней снисходительности къ проступкамъ, происшедшимъ изъ демократическихъ наклонностей, и, съ другой стороны, въ излишней суровости къ повторенію преступленій; за послѣднее онъ почти во всѣхъ случаяхъ назначаетъ пожизненное тюремное заключеніе, считая неизлечимыми тѣхъ, которые совершили преступленіе вторично, и дѣлаетъ это, вѣроятно, потому-что они воспротивились его системѣ. Однимъ словомъ, нельзя не видѣть, что Лавингстонъ былъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ слишкомъ изъискательнымъ по страсти къ истинѣ, слишкомъ-слабымъ по демократическому увлеченію, и слишкомъ-строгимъ по стремленію ввести реформу.
Не смотря на несовершенства, неразлучныя съ такимъ огромнымъ трудомъ, справедливость требуетъ замѣтить, что составленные Ливингстономъ законы о наказаніяхъ представляютъ собою обширное цѣлое. Его четыре кодекса взаимно поддерживаютъ и пополняютъ одинъ другой. Ихъ можно было бы сравнить со сводомъ зданія, въ которомъ одинъ камень держится другимъ; вынувъ одинъ, можно разстроить всѣ прочіе. Ливингстонъ сказалъ это самъ о своемъ кодексѣ, въ справедливомъ сознаніи достоинства книги, и потомъ онъ прибавляетъ: "Этотъ трудъ, которымъ я занимался въ-продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ съ неослабнымъ вниманіемъ, со всѣмъ уваженіемъ къ мнѣніямъ другихъ и съ строгимъ наблюденіемъ практическихъ результатовъ, оставляетъ мнѣ пріятное убѣжденіе въ томъ, что я принялъ всѣ мѣры защитить себя отъ самолюбія и гордости, и не пренебрегъ никакими средствами, какія только внушало мнѣ глубокое сознаніе въ важности моего труда и святое желаніе содѣйствовать благу частныхъ лицъ, посредствомъ водворенія истинныхъ началъ общественной правды".
Дѣйствительно, книга Ливингстона, предлагая вообще средства къ охраненію общественной безопасности, въ которыхъ такъ ясно обнаруживается чувство справедливости; во-вторыхъ, опредѣляя мѣры преслѣдованія преступленій, показывающія уваженіе къ праву; въ-третьихъ, представляя разборъ доказательствъ на разные случай, съ любовію къ истинѣ и стремленіемъ имѣть несомнѣнныя основанія, удостовѣряющія въ подлинности и въ подробностяхъ происшествія, и, наконецъ, вѣчетвертыхъ, наказывая виновныхъ съ желаніемъ преобразовать ихъ -- книга эта заслуживаетъ вниманія философовъ, какъ превосходная система идей, какъ обширный кодексъ законовъ.