И стал с тех пор

Славянофил...

или, по крайней мере, "народофил". И даже "мужикофил", "про-стонародофил" или, в сокращении, "простофил", что, к сожалению, звучит по-русски несколько двусмысленно, а то -- чем бы не термин для нового "фильства"? Тем более, что проповедь "Серебряного голубя" именно и буквально есть зов религиозного "простофильства". Г. Андрей Белый не к опрощению жизни кличет, как Лев Толстой, не к смирению гордого человека, как Достоевский, не в народ, как люди семидесятых годов,-- нет, он именно в простофильство влюбился, в ту мужицкую веру без рассуждения, в ту повелительную и темную, глухонемую веру-тайну, которой учителями и старцами являлись Константин Леонтьев -- в церкви, Иван Яковлевич Корейша -- в юродстве и Кондратий Селиванов -- в секте.

Знают русские поля, как и русские леса знают тайны; в тех полях, в тех лесах бородатые живут мужики и многое множество баб; слов немного у них; да зато у них молчания избыток; ты к ним приходи, ты научишься молчать: пить будешь ты зори, что драгоценнее вина; будешь питаться запахами сосновых смол; русские души -- зори; крепкие, смольные русские слова, если ты русский, будет у тебя красивая на душе тайна, и что липкая смола твое духометное слово; виду у него нет, а привязывается, и дух от слова идет благодатный, приятный; а скажи простое-то слово -- будто бы ничего в простом том слове и нет; слов тех не знают и вовсе те, что живут в городах, придавленные камнями: те, как приедут в деревню, видят перед собой грязь, мрак, соломы кучу да из соломы грязного мужика угрюмо насупленное лицо; а что то не мужик, а втайне благоветствуй Куцеяров-столяр,-- им и вовек не понять, не узнать; они видят перед собой грязь, мрак, соломы кучу да из соломы бабью глупую болтовню; а что то краля МатренаСеменовна с устами сахарными, с медовой сладостью поцелуев,-- все то от них скрыто.

Люди диковинного молчания и крепких смольных слов -- великая надежда г. Андрея Белого: они все приберут и вычистят на Руси, что насорил "дачник" Максима Горького. Там -- в просто-фильстве, в приютах "несказанных слов" -- сойдутся все мечущиеся идеи нынешней Руси.

Вспомнил Дарьяльский свое былое: и Москву, и чопорные собрания модничающих дам и дамских угодников -- поэтов; вспомнил их галстуки, запонки, шарфы, булавки, вывозные, французские и весь модный лоск последних идей; одна такая девица пожимала плечиками, когда речь шла о Руси: после же пешком удрала на богомолье в Саратов; похохатывал социал-демократ над суеверьем народа; а чем кончил? Взял да и бежал из партии, появился среди северо-восточных хлыстов. Один декадент черной бумагой свою оклеивал комнату, все чудил да чудил; после же взял да и сгинул намного лет; он объявился потом полевым странником.

Так как нечто подобное сим метаморфозам пережил в писательстве своем и г. Андрей Белый, вчерашний модернист из модернистов, а ныне автор "Серебряного голубя", то мы имеем право считать эти красноречивые тирады его написанными pro domo sua. Что же? В час добрый. Повторяю: оно не неожиданно, и рано или поздно должно было что-нибудь в этом роде случиться. В простофильство, так в простофильство, в поля, так в поля! Но -- опять в том-то и дело, что -- рано или поздно. И боюсь, что случилось не рано, а поздно, и даже очень поздно.

Читая "Серебряного голубя", я припоминал "симфонии" и не мог не заметить громадной эволюции, совершенной г. Андреем Белым не только в идейной области,-- пережил ее в нем и художник, и, к сожалению, тяжело, трудно, не без уронов и не к выгоде своей пережил. Талант г. Андрея Белого утратил главное достоинство первых трудов его: свежесть, самобытное, яркое "я", которое кричало, как шальное, кувыркалось, прыгало, голосило хриплым басом, запускало в небеса а-на-на-сом,-- совершало тысячи дикостей, нелепостей, но -- от полноты души и чистого сердца, а потому в неуклюжей и брыкливой искренности своей было интересно, иногда увлекательно, часто симпатично. В "Серебряном голубе" авторское "я" стертое, больное, пришибленное, с вывихнутою ногою и -- потому -- почти никогда не самостоятельное: либо ковыляет на теоретических костылях, либо ведет его под белые ручки какой-нибудь сторонний автор-поводырь. Идет г. Андрей Белый, задыхается, спотыкается, а делает вид, будто пляшет и -- молодец молодцом.

Основные черты вывихнутого дарования сохранились, но пропорции их переместились -- и не в пользу таланта. В лукавстве "систематического безумия" погасло много безумия и прибавилось уж чересчур много системы. Способность симуляции настолько переросла природную истерию, что теперь плохо верится в последнюю даже тогда, когда она -- изредка -- как будто настоящая. Главный и органический недостаток "Серебряного голубя" -- именно холодная рассчитанность и почти полное отсутствие живой, нутряной непосредственности. Г-н Андрей Белый все время горячится, но горячится в холодном духе, с оглядкой и поверкой громословия своего. Треска много, а молнии нет. Психологические слова и ситуации все использованы, а задушевности -- нет, хоть посылай на базар покупать. А сюжет, мутный и страстный, ее требует во что бы то ни стало. Мистические претензии г. Андрея Белого громадны и, чтобы оправдать себя, крови, настоящей алой крови из сердца жаждут. Но у г. Андрея Белого и сердце стало белое -- износил он его в трениях декадентской книжности, сделалось оно без кровинки. Как же быть-то? Сюжет крови просит, а крови нет. Пошевелил мозгами, составил химическую формулу и -- подменил кровь сердца клюквенным морсом. "Здесь торгуют наивностями всех сортов и лучшего нюрнбергского производства".

Претензии г. Андрея Белого громадны. Он задался целью ни более ни менее как сочинить новую секту мистического экстаза, о чем и предупреждает в предисловии: "Голубей, изображенных мною, как секты, не существует; но они -- возможны со всеми своими безумными уклонами; в этом смысле голуби мои вполне реальны".