-- А, может быть, этого не было?
И -- вот поди же ты! В "Мелкого беса" верим, в "Городок Окуров" верим, в Симбирск Алексея Н. Толстого верим, в "Деревню" Бунина верим, а перед "Серебряным голубем" ежимся:
-- Ох, не было этого! Ей-Богу, ну не было!
Великий талант Гоголя знал глубокую тайну, как спасать веское слово юмора своего от вульгарности и пошлости. Знали ее и многие большие и средние писатели Гоголевской школы, "вышедшие из "Шинели". Но от внешних подражателей она всегда ускользала и обыкновенно заводила их в трагикомическое положение самодовольных рассказчиков, думающих смешить анекдотом, не замечая, что смешны-то не анекдоты их, но сами они смешны. Если еще автор-подражатель наивен, свеж и подделывает Гоголя без сознательного умысла, просто по первобытной начитанности, то это добродушие "начинающего", неведение, что творит, иногда спасает его. Таков, например, Левитов -- в дебютной своей "Сельской ярмарке", вылупившейся из "Повести о капитане Копейкине", как цыпленок из яйца. "Сельская ярмарка" груба и вульгарна, но -- так сказать, вульгарна по добросовестному убеждению обожателя, и эта добросовестность извинительно выручает ее слабые места и оттеняет ими сильные, в которых сквозь корку рабского подражания уже прорывается самостоятельный авторский талант. Но Андрей Белый -- не темный, полуобразованный, пьяный семинарист, как Левитов: это -- начитанный интеллигент, изучивший сотни писателей и тысячи книг, пишущий о законах литературного языка и сам их дающий. Уж именно: "Теперь все законы пишут, мой Андрюша тоже целый волюм законов написал!" -- как жалуется в "Войне и мире" старый князь Болконский. В статьях своего "Символизма" г. Андрей Белый отнюдь не Моцарт какой-нибудь, "гуляка праздный", но ученый, механически ученый Сальери: рассекает поэзию, как труп и, мы видели, буквально алгеброй поверяет ее гармонию. Это уже не бессознательный подражатель, которого стихийно потянул за собою авторитет громадного таланта,-- это нарочный, типический стилизатор. И в этом напрасном качестве должен он разделить роковую судьбу едва ли не всех русских стилизаторов вообще, а подражателей неуловимого Гоголя в особенности: оригинал давит его своим соседством, как громадная башня -- фарфоровую куклу. За два, за три действительно весьма удачных брызга "под Гоголя" поминутно приходится платить необъятными лужами такой, например, пошлости:
Вот и все, что было памятного в эти дни -- да: что ж это я про самое главное приключение ни слова? Пардон-с: запамятовал. Это, конечно, про велосипед: ах, что бы это значило, что бы такое случилось с попом? Но прежде всего про велосипед (это у попа был велосипед); не у этого попа, а у того, который -- ну, да вы уже сами догадываетесь, о ком идет речь, а велосипед, я вам доложу, прекрасный: молодец -- поп, что у него есть такая машина: игрушечка-велосипед -- новенький, аккуратный, с тормозом, отличнейшая резина и весьма успешный руль-с.
Славная бекеша у Ивана Ивановича! Но... "ах, что бы это значило", как выражается г. Андрей Белый, что бекеша-то у Ивана Ивановича хороша и сразу дает читателю настроение на целую повесть, а велосипед попа -- "не этого попа, а того, который -- ну, да вы уже сами догадываетесь, о ком идет речь" -- крутится колесами своими перед читателем неизвестно зачем, долго-долго и укатывает как прикатился,-- пошляк-пошляком. "С трезвоном, срамом и перцем",-- уверяет г. Андрей Белый. Трезвон-то есть, и сраму довольно, но -- где перец, это тайна автора.
Есть в "Серебряном голубе" страницы, которые из-за усердия г. Андрея Белого к стилизации, можно принять за умышленные пародии на Гоголя и, иногда, пресмешные.
Когда тебе приглядится (?) темноглазая писаная красавица, со сладкими, что твоя наливная малина, губами, с личиком легким, поцелуем не смятым, что майский лепесток яблочного цветка, и станет она твоей любой,-- не говори, что люба это -- твоя: пусть не надышишься ты на округлые ее перси, на ее тонкий, как воск на огне, мягко в объятье истаивающий стан; пусть ты и не наглядишься на ножку ее, беленькую, с розовыми ноготками; пусть пальчики рук перецелуешь ты все, и опять перецелуешь, сначала,-- пусть будет все это, и то, как лицо твое она тебе закроет маленькой ручкой и сквозь прозрачную кожу увидишь тогда на свету, как красным сиянием в ней разливается ее кровь; пусть будет и то, что не спросишь ты ничего более от малиновой (?) своей любы, кроме ямочек смеха, сладких уст, дыма слетающих с чела волос да переливчатой в пальчиках крови: нежна будет ваша любовь и тебе, и ей, и более ничего не попросишь у своей любы; будет день, будет жестокий тот час, будет то роковое мгновение, когда это поблекнет поцелуем измятое личико, а перси уже и не дрогнут от прикосновения: это все будет; и ты будешь один с своей собственной тенью среди выжженных солнцем пустынь и испитых источников, где цветы не цветут, а переливается сухая на солнце кожа ящера; да еще, пожалуй, черного увидишь мохноногого тарантула дыру, всю увитую паутиной... И жаждущий голос твой тогда подымется из песков, алчно взывая к отчизне.
Если же люба тебе иная, если когда-то прошелся на ее безбровом лице черный, оспенный зуд, если волосы ее рыжи, груди отвисли, грязны босые ноги, и хотя сколько-нибудь выдается живот, а она все же -- твоя люба,-- то, что ты в ней искал и нашел, есть святая душа-отчизна: и ей ты, отчизне ты, заглянул вот в глаза, и вот ты уже не видишь прежней любы; с тобой беседует твоя душа, и ангел-хранитель над вами снисходит, крылатый. Такую любу не покидай никогда: она насытит твою душу, и ей уже нельзя изменить; в те же часы, как придет вожделение и как ты ее увидишь такой, какая она есть, то рябое ее лицо и рыжие космы пробудят в тебе не нежность, а жадность; будет ласка твоя коротка и груба: она насытится в миг; тогда она, твоя люба, с укоризною будет глядеть на тебя, а ты расплачешься, будто ты и не мужчина, а баба, и вот только тогда приголубит тебя твоя люба, и сердце забьется твое в темном бархате чувств.
Да... бывает! что и говорить! "Страшен тогда Днепр!" Точно так же, как обрабатывает Гоголя, г. Андрей Белый стилизует себя и под других крупных писателей, которых тон, знание и язык кажутся ему подходящими к его теме. Угодно вам Мельникова-Печерского?