2

Разобравшись в лейтмотивах пьесы Чехова, я считаю излишним подробно излагать ее содержание. Как все пьесы с преобладанием символической, образной мысли над внешним, механическим действием, "Вишневый сад" должен быть прочитан от слова до слова, а не рассказан вкратце. Рассказу легко поддаются только пьесы схематические, с "интригою", -- они в пересказе иногда даже выигрывают и кажутся умнее и глубже, чем на сцене (напр<имер>, пьесы А. Дюма-сына). В чеховских пьесах нет материала для занимательного пересказа, нет "сюжета", нет "интриги"... Есть ряд портретов, картин, -- группы, краски, пейзаж, рисунок и звуки живущего дня. Как пересказать словесною схемою их слитную, сложную гармонию? Все равно что "описывать" какую-нибудь симфонию Чайковского: первая часть -- меланхолический пастораль -- двадцать восемь тактов andante A-moll {В умеренном-медленном темпе ля-минор (ит., муз.). }, в 6/8, тридцать шесть тактов allegretto Cis-moll {Аллегретто до-диез-минор (ит., муз.).; в темпе, промежуточном между аллегро и анданте.} в 3/4... Какой прок в этой статистике? Надо слышать все и -- настроениям отвечать настроением, мыслям -- мыслями.

Действующие лица "Вишневого сада" по возрастам принадлежат к четырем поколениям, неумолимою, роковою сменою которых создается трагический смысл пьесы:

1. Человек сороковых годов -- обломок крепостной эпохи -- старый лакей Фирс (г. Артем): гордится тем, что к "воле" он был уже старшим камердинером.

2. Помещик Симеонов-Пищик (г. Грибунин) и Леонид Андреевич Гаев (г. Станиславский) -- люди "выкупных свидетельств" и первичного дворянского "оскудения": семидесятники. Гаев, правда, сам называет себя "восьмидесятником", но, по-моему, это -- авторская ошибка: Леонид старше восьмидесятного поколения, в котором эстетики и романтизма не было ни на грош, тем более облеченных в такую идиллическую мечтательность, как у самозабвенного Гаева. Переходная к следующей категории восьмидесятница постарше -- Любовь Андреевна Раневская (г-жа Книппер).

3. Восьмидесятник помоложе -- почти уже девятидесятник -- купец Лопахин (г. Леонидов). Девятидесятница -- Варя, немолодая девушка, приемная дочь Раневской (г-жа Андреева).

4. Надежда будущего, молодая поросль: Петр Сергевич Трофимов, "вечный студент" (г. Качалов), Аня Раневская (г-жа Косминская); здесь же -- отрицательные типы молодой полуинтеллигенции: конторщик Епиходов (г. Москвин), лакей Яша (г. Александров).

Сверх этих лиц центрального дйствия в пьесе имеются еще: горничная Дуняша (г-жа Адурская) -- деревенская субретка довольно шаблонного, общетеатрального типа и малонужная в пьесе; и, -- наоборот, чрезвычайно важные для нее, -- два эпизодических лица: гувернантка Шарлотта Ивановна (г-жа Муратова) и Прохожий (г. Громов).

Из четырех поколений одно -- замогильное, другое поражено насмерть и ползет к могиле, третье живет и побеждает, как Лопахин, или замкнуто борется с жизнью, как Варя, четвертое входит в жизнь, отрицая все три первые, посылая улыбки новым солнцам новых идеалов.

Когда обездоленные Гаевы разлетелись из родного пепелища: Раневская -- к любовнику за границу транжирить свой "капитал на дожитие", Леонид Андреевич -- на какую-то синекуру в банке, Варя -- в экономки "верст за семьдесят", Аня и "вечный студент" -- в "новую жизнь",-- победитель Лопахин запер дом и тоже уехал в Харьков. Ставни закрыты, сквозь их вырезы сердечками льется в опустошенные комнаты грустный, лучевой, столбами свет октябрьского дня, -- разоренное гнездо!.. умертвие!.. И вот -- в гробовом тлене этом -- появляется живое привидение: забытый в суматохе отъезда, покинутый, больной старик Фирс: "А меня-то и позабыли!.. Ну ничего, я и здесь полежу... А вот Леонид Андреевич беспременно шубу не надел... Не доглядел я... Э-х! Недотепа!.."