-- Перед волею! -- коротко рубит Фирс, точно о вишневое дерево лопахинский топор стукнул...
Все молчат... Солнце заходит.
Бадья ли в шахте сорвалась, див ли крикнул в верху древа, -- нам все равно: после слов Фирса звук этот приобретает другое, грозное значение... Мы знаем, что это было! Это --
Порвалась цепь великая, Порвалась, расскочилася, -- Одним концом по барину, Другим -- по мужику...
И не устояло -- повалилось под звонким ударом расскочившейся, оборванной цепи сонмище "недотеп", которые только крепью цепи и живы -- сыты -- обуты -- одеты были... Вон он сидит на сене, милейший недотепа из всех милых недотеп, Леонид Андреевич Гаев (Станиславский): живое -- "раздень меня, уложи меня, покрой меня, заверни меня, а усну я сам"! Без восьмидесятилетнего Фирса он давно схватил бы воспаление в легких, потому что дело Фирса -- соображать, как пятидесятилетнему "барчонку" надо быть одетым; если Фирс не утирает этому дитятке носик, то во всяком случае заботливо шарит по его карманам, меняя грязные носовые платки на чистые, что Леонид Гаев претерпевает с невозмутимым спокойствием привычного ребенка или манекена...
-- Ложись спать, Фирс! Ты устал... -- просит на балу старого слугу своего ласковая Раневская.
Старик -- измученный -- скорбно возражает:
-- Фирс ляжет спать, -- а кто распорядится? кто присмотрит? кто сбережет?
И опять г. Артем здесь превосходен. Да: сами на своей воле, недотепы-белоручки ни распорядиться собою, ни присмотреть за собою, ни сберечь себя -- не в состоянии: руки у них барские, неприспособленные. А -- увы! -- Фирсов действительность больше не рождает к услугам ласковых господ: он -- последний могикан, и недаром смерть его встречает, как аккорд погребального марша, мистический звон оборванной крепостной цепи: не для кого больше жить старому Калебу,-- старые поколения разрушились, а людям нового поколения не нужен старый Калеб... "Крепь" после фактического перерыва ее гнила сорок лет теми немногими, полухорошими сторонами, какие имелись в ней наперечет по пальцам, теми немногими человеческими отношениями взаимодружества, которые успевали изредка и ненароком сложиться между отдельными единицами -- добрыми господами и терпеливыми дворовыми. Но гнила -- и догнила... Дз-зинь-бом!.. Нет Фирса у Гаевых... Вместо Фирса -- не угодно ли считаться с "Яшкою-подлецом", которого корчит смехом при спичах Леонида Андреевича? не угодно ли считаться с конторщиком Епиходовым, у которого ум за разум зашел от непосильного чтения, до "Бокля" включительно? Один орет:
-- Любовь Андреевна, рантре муа а Париш! Ле пёпль иси тут а фе соваш... {Верните меня в Париж! Народ тут дикий... (фр.).}