В "Киевской мысли" г. И. Джонсон, нападая на "Ниву" за приложение новых чеховских рассказов, юношеских и, конечно, слабых, говорит между прочим о повести "Ненужная победа": "В повести, за исключением одной странички (сказка о девочке в тюльпане, рассказанная Зайницем Ильке), нет никакого намека на будущего замечательного художника, и это так удивительно, что мысль останавливается над этим, как над непонятной загадкой. Хотя ясно, что повесть написана Чеховым для какой-то уличной газетки, единственно ради необходимости заработка, но все-таки шел тогда Чехову уже двадцать второй год, а это такой возраст, когда дарование уже должно было бы сказаться, несмотря ни на что".
Да оно и сказалось. Только к этой повести есть секрет, без знакомства с которым "Ненужная победа" -- не только плохая вещь, но и чепуха совершеннейшая.
Дело в том, что это -- пародия, мистификация.
Я присутствовал при ее возникновении и осуществлении.
У покойного редактора московского "Будильника", А.Д. Курепина, человека весьма образованного и большого поклонника французской беллетристики, однажды (в 1882 или 1883 году) вышел с молодым, начинающим А.П. Чеховым, которого он обожал и, собственно говоря, первый "открыл", большой литературный спор. Курепин доказывал, что русские беллетристы всегда (в ту пору) тенденциозны, не умеют писать легко и занимательно для большой публики. Чехов же, соглашаясь, что легкое и внешне занимательное письмо не в нравах хорошей русской литературы, стоял, однако, на том, что причиною тому не неумение, а нежелание. Русский писатель, даже третьестепенный, всегда на работу свою смотрит как на задачу серьезную, подготовляется к ней наблюдением; изучением, тактически учитывает ее общественное влияние, вообще обременяет себя веригами, которые надевать легким и занимательным литературным поставщикам большой публики в Западной Европе и в голову не приходит. Если же махнуть рукою на обычную добросовестную манеру русского художественного письма, то нет ничего легче, как писать подобные повести и романы, хотя бы без всякого знакомства со средою и обстановкой. Курепин возмутился духом и начал уверять, что Чехов, хотя и "западник" (редакционная кличка Антона Павловича, потому что он иногда вставлял в разговор французские слова, с произношением, которое Курепина "ошеломляло до обморока"), но клевещет на западную литературу. У Курепина в спорах была наивная манера: если при нем отрицали достоинства какого-нибудь произведения, которое ему нравилось, он заявлял, в виде убийственного аргумента:
-- Плохо? А вы напишите что-нибудь такое же,-- тогда и говорите, что плохо.
Тогда был в моде роман Мавра Иокая (кажется, "Плотина" он назывался, не припомню; печатался в "Вестнике Европы"). В споре коснулись и его. Чехов высказался о нем отрицательно. Курепин пустил в ход обычный убийственный свой аргумент. Но Чехов не отступил, а возразил очень спокойно, что, мол, почему же нет? написать можно!
-- Как Мавр Иокай? -- ужаснулся Курепин.
Чехов объяснил, что, может быть, и не как Мавр Иокай, но -- он берется написать повесть, которую публика будет читать нарасхват и единодушно примет за переводную с венгерского, хотя он по-венгерски не смыслит ни аза, ничего не знает о Венгрии и, кроме как в романе Мавра Иокая, отродясь ни одного венгерца не видал.
Возникло литературное пари. Плодом его явилась "Ненужная победа". Чехов пари выиграл. Покуда повесть печаталась (в приложении к "Будильнику", внутри обложки), редакция была засыпана восторженными читательскими письмами: