-- Кто еще проситъ графскаго суда, выходи впередъ и обвиняй безъ страха.
Оробѣла старуха. Видитъ Пьеръ д'Осканъ глядитъ на нее звѣремъ, а самъ ухмыляется въ усъ:
-- Что, старая вѣдьма, много ли взяла? А теперь -- погоди! теперь тебѣ, за кляузы, не то еще будетъ!
-- Господи! -- думаетъ старуха, -- вотъ ужъ правда, что -- кого Ты захочешь погубить, такъ прежде разумъ отымешь. Ну -- какъ могла я повѣрить графскому суду? Развѣ мыслимо, чтобы графъ вступился за насъ, смердовъ, противъ знатнаго господина? Ни добраго словечка не молвилъ мнѣ Балдуинъ, а министръ его теперь сживетъ меня со свѣту. И осталось мнѣ одно: бѣжать, куда глаза глядятъ, покуда голова цѣла на плечахъ.
Юркнула въ толпу и была такова. А по народу -- что вѣтеръ -- гудѣлъ глухой ропотъ.
-- То-то! на обѣщанья графъ щедръ, а на расправу выходить жидокъ.
-- Всѣмъ сулилъ равный судъ, а, небось, руки коротки -- не тронулъ своего полномочнаго министра.
-- Свой своему по неволѣ другъ!.. И графъ -- дворянинъ, и Пьеръ д'Осканъ -- дворянинъ. Волкъ волка не ѣстъ, такъ дворянину ли наказать дворянина?
Балдуинъ не слушалъ народной молвы, а подъ шумъ мирилъ двухъ мѣщанъ, что принесли къ нему на судъ свою подворную тяжбу... Замирилъ, отпустилъ и снова -- къ палачу:
-- А что, палачъ, хорошо ли разгорѣлся твой костеръ, довольно ли вскипѣло въ котлѣ масло?