Когда я получил телеграмму "Дня" о кончине Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка [Д.Н. Мамин-Сибиряк (наст. фам. Мамин; 1852 -- 2 ноября 1912) -- прозаик, один из основоположников русского "социологического романа". "День" (СПб., 1912--1917) -- ежедневная газета, издававшаяся "Торговым домом Ф.М. Мареева, И.Р. Кугеля, М.Т. Соловьева и Ко".] и победил в себе ее первое тяжкое впечатление, память подсказала горькое сходство:
-- Торквато Тассо [Торквато Тассо (1544--1595) -- итальянский поэт; автор героической поэмы "Освобожденный Иерусалим" (1580), подвергнутой суду инквизиции.]...
Вчера триумфатор, сегодня мертвец.
Всего неделю тому назади посылал я Ф.Ф. Филлеру радостную телеграмму, поздравляя Дмитрия Наркисовича с сорокалетним юбилеем, а сегодня пришлось уже отправить телеграмму надгробного рыдания!.. О жизнь, жизнь русская! Как в тебе неудачны и коротки радости и веселья, как ревниво и беспощадно стерегут тебя печали и смерть!.. Едва встрепенется радостная птица Сирин [Сирин -- в средневековой мифологии райская птица-дева, воплощение несчастной души.], едва она выберет предлог и случай, чтобы расправить горло соловьиными трелями, как птица горя, черный Алконост [Алконост -- в византийских и русских средневековых легендах райская птица с человеческим лицом, завораживающая пением.], уже тут как тут. Насмешливо качается на соседнем дереве и ждет скорой очереди,-- когда мигнет ему Гамаюн, птица вещей судьбы, чтобы ворваться в песню Сирина погребальным слезным воем...
Д.Н. Мамин-Сибиряк принадлежал к числу людей, которых величину, значение, дела и место их в эпохе начинают понимать, "только гроб увидя"... Имени Мамина-Сибиряка можно с уверенностью предсказать великую будущность. Гораздо большую, чем было в настоящем. Скромный и кроткий, полный чувством собственного достоинства, писатель благороднейших этических традиций и честнейшей общественной мысли, писатель-джентльмен и рыцарь, Мамин совершенно не заботился о том, чтобы вечно стоять "человеком на башне", которого в городе, хочешь не хочешь, видно, откуда ни взгляни. Еще менее годился он бить в барабан славы своей на забавных подмостках литературного балагана, где -- хоть шею сломай, кувыркаясь, а внимание почтеннейшей публики, врешь, изволь привлекать. Ему было решительно все равно, говорят о нем или нет. Он не боялся, что его перестанут читать, был равнодушен к возможности забвения и с величайшим юмором говорил о сверхъестественных гонорарах, которые искусственно вздувались и взмыливались на беллетристическом рынке "начала века" и о которых большие писатели конца прошлого века, в том числе и Мамин-Сибиряк, не имели даже и мечты. В 1904 году в Царском Селе я имел с ним беседу на эту тему -- о гонорарах -- по поводу одного, много тогда шумевшего, модного произведения.
-- Вот теперь и посудите,-- сказал Мамин, лукаво улыбаясь,-- ведь меньше такого-то мне взять будет не по чину,-- нельзя?
-- Конечно, не по чину.
-- А больше ведь, пожалуй, не дадут?
-- Трудно, чтобы дали. Ведь и так уже "рекорд побит"...
-- Ну, а я и столько же взять считаю недобросовестным,-- серьезно сказал Мамин.-- Не для этого автора, конечно,-- он, может быть, имеет какую-нибудь особую свою публику, которая оправдает коммерческий расчет его издателя, а для самого себя... У меня такой большой публики нету.