-- Вас очень читают, Дмитрий Наркисович.
-- Читают! -- добродушно перебил он,-- для того, чтобы получить такие деньги, надо, чтобы твою книгу не читали, а... ели!
-- Так как же вам теперь быть-то, Дмитрий Наркисович? Он рассмеялся так, что даже стал совсем красный, и, утирая слезы, выступившие на глаза, едва вымолвил:
-- Да... разве... так уж непременно и надо писать? Можно и... совсем не писать!
Прихлебнул из стакана пиво и повторил как бы и с удовольствием:
-- Очень можно совсем не писать!
Я не знал Дмитрия Наркисовича близко, узнал его поздно и встречал его не более десяти раз, из которых подолгу, "с разговорцем", только трижды: один раз, когда после случайной встречи на Невском, близ редакции покойной "России" ["Россия" -- газета, основанная Амфитеатровыми В.М. Дорошевичем в 1899 г. Закрыта в январе 1902 г. за публикацию памфлета Амфитеатрова "Господа Обмановы".], мы затем неожиданно просидели битых четыре часа в каком-то кавказском погребе, поедая какую-то имитацию шашлыка, запиваемого сандальным раствором под псевдонимом кахетинского вина, и говоря об Урале и Михайловском; другой раз на террасе Павловского вокзала; в третий -- у меня в Царском Селе, в короткое мое житье там между двумя Вологдами [За памфлет "Господа Обмановы" Амфитеатров был сослан в Минусинск. В конце 1902 г. "во внимание к заслугам его престарелого отца" переведен в Вологду, а вскоре и в Петербург (в Царское Село). В 1904 г. снова выслан в Вологду за публикацию в газете "Русь" (27 апреля) статьи "Листки" в защиту студентов Горного института, обвинявшихся в прояпонских настроениях.]. Между этими тремя разговорами проходили большие сроки, но в Мамине было что-то, почему человек, однажды его узнав, затем уже навсегда сохранял его в памяти и душе любимым и близким, и поэтому многие-многие годы спустя после разлуки можно было встретиться с ним, точно не виделись всего лишь со вчерашнего дня.
-- Вот и вы,-- просто и коротко сказал он, входя ко мне в Царском Селе после того, как мы два года с лишком не видались, и точно я не из Сибири вернулся, а из Павловска, что ли, приехал. Сел, закурил трубочку и заговорил о том, что между Уфою и Самарой (он не знал, что я за год перед тем был переведен в Вологду, и думал, что я прямо из Минусинска) сейчас должны быть весьма глубоки снега, и башкирам приходится трудно, особенно которые в степи при конских табунах:
-- Поди, морды-то ветром в говядину обглодало...
Я смеюсь, говоря ему, что он делает буквально то самое замечание, которым два года тому назад под Омском встретил один из везших меня в ссылку жандармов, рязанец родом, дикое для него зрелище пенькующего по снегу скота и гарцующего подле обмороженного киргиза.