-- А вы ладили с жандармами, которые вас везли? -- спросил Мамин.

Я отвечал, что очень ладил: во все трех сменах нижних чинов, сопровождавших меня от Петрограда до Минусинска, попались хорошие, мягкие люди, с которыми ехать было нетрудно, а для изучения они были очень любопытны. Особенно вторая смена, от Рязани до Красноярска, с которой пришлось провести семь суток: достаточный срок, чтобы люди, принужденные быть вместе, втроем, в тесном отделении вагона, или возненавидели друг друга, или, наоборот, выучились уживаться, убедились, что и с той, и с другой стороны не так страшен черт, как его малюют. Очень интересно следить, как с человека сперва сползает шкура жандарма, потом шкура солдата и, наконец, остается перед тобою настоящий основной человек -- мужик от земли, который ни о чем-то, правду говоря, глубиною ума своего и сердцем не думает, кроме как о родной своей рязанской деревне, ее интересах, дележках, спорах, судбищах и т.д., и т.д. Помня что незадолго перед моей ссылкой некоторое время невольно провел в Рязани П.Н. Милюков [В Рязани прошли едва ли не самые плодотворные в творческом отношении годы жизни Милюкова -- с 1895 по 1897 гг. Высланный из Москвы, здесь он написал первый том своего выдающегося труда "Очерки по истории русской культуры". См. об этом подробно в его "Воспоминаниях" (гл. "Рязанская ссылка". М., 2001. С. 149--153).], я спросил моих стражей, знают ли они его. Знали и одобрили:

-- Приятный господин. Впрочем, один с оговоркою:

-- Только уж очень на велосипеде здоров кататься.

-- А вам что?

-- Как что? Он на велосипеде сто верст может сделать, а мы потом всю эту его путину проверяй пешедралом... Ноги-то не колеса!

Мамин слушал, покуривая и посмеиваясь чудесными своими, яркими, редкой красоты, алмазными глазами...

-- Да,-- сказал он,-- это так... Хорошие люди везде есть, под какою угодно шкурою можно до хорошего человека докопаться... Я вот здесь к быту сыщиков присматриваюсь. Ведь им здесь счета нет. Гляньте в окно: уж, наверное, какой-нибудь милостивый государь гуляет по панели, делая вид, что его нисколько не интересуют ваши окна и подъезд. Да, пожалуй, действительно, не интересуют. Что ему? Очень нужно, подумаешь, что Мамин с Амфитеатровым сидят, пьют пиво и о чем-то разговаривают. Отлично знает, что Царского Села мы тем не разрушим. А служба требует. Службу справляет. Для "дневника" годится, как доказательство, что недаром провел свой день. Над ними начальство их тоже измывается. Один мне жаловался, что донес сглупа этак-то: были у писателя Мамина такие-то и такие-то писатели, беседовали, о чем неизвестно, и пили пиво. А полицейский юморист сделал отметку: "Важно! Непременно узнать, сколько бутылок!" Тот и поймал меня на улице: "Скажите, ради Бога! Начальство требует..." Посоветовал ему поставить как можно больше... Сперва, знаете, эти господа меня ужасно раздражали видом своим и мерзки мне были. А когда пригляделся,-- ведь это же здесь легко и замечательно откровенно, только что вывески к некоторым домам не прибиты: дачевладелец и сыщик, лавочник и сыщик, сапожник и сыщик... Так, когда пригляделся-то, вижу: люди как люди... Даже страшно это, знаете: такой промысел, а занимаются им... ничего... тоже люди... два глаза, две ноги, две руки... И удивительно распределено: человек -- этак, а служба -- этак... Два строго разделенных бытия...

На первых порах, когда Мамин-Сибиряк поселился в Царском Селе, за ним, конечно, пристально следили, но затем его мирное житие, кажется, совершенно успокоило бдительные власти, а что касается местных блюстителей, они освоились с Маминым настолько, что даже усерднейше ему козыряли... Он пресмешно рассказывал, как однажды ехал из Царского в Петербург в одном вагоне с тремя сыщиками, из которых двое, пожилые и, очевидно, старшие по служебной лестнице, поучали третьего, молодого, только что получившего прибавку жалованья и повышение, какой чести он удостоился и как теперь должен вести себя, чтобы оправдать милость начальства неукоснительным усердием...

-- Тоже и здесь честолюбие! -- заметил я. А Мамин возразил: