ДОНЪ ЖУАНЪ (одинъ). Хороша, дьявольски хороша, эта Габріэлла. Она похожа на стрѣлу, только что сорвавшуюся съ тетивы: прямая, гибкая, быстрая, трепещущая и язвительная. Эта мѣщаночка сильно зацѣпила мое сердце, и мнѣ не хотѣлось бы отъ нея отказаться. Что она добродѣтельна -- это вздоръ. Добродѣтель такъ же плохо защищаетъ женщину отъ любви, какъ гранитъ крѣпость отъ бомбардировки. Ядра -- нипочемъ мягкимъ землянымъ валамъ, но гранитная обшивка летитъ отъ нихъ вдребезги. А вотъ что она и добродѣтельна, и шутлива -- это очень скверно. Нѣтъ хуже этихъ смѣлыхъ женщинъ, которыя не боятся рѣчей любви, которыхъ не удивишь страстнымъ признаніемъ, и, въ то же время, онѣ всегда насторожѣ, не коснулась бы твоя рука ея руки, твое дыханіе не смѣшалось бы съ ея дыханіемъ.
Донъ Жуанъ и Нищій.
НИЩІЙ. Во имя Санъ-Дженнаро и всѣхъ святыхъ Неаполя, синьоръ, пожертвуйте что-нибудь бѣдному глухонѣмому.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Чортъ возьми, твое нахальство стоитъ награды. На, лови, о, самый краснорѣчивый изъ всѣхъ глухонѣмыхъ на свѣтѣ!
НИЩІЙ. Благодарю, синьоръ, храни васъ Мадонна. А, проклятая память! Вѣчно перепутаю, какое у меня сегодня увѣчье...
ДОНЪ ЖУАНЪ. А у тебя ихъ много?
НИЩІЙ. Шесть, синьоръ, по числу буднихъ дней недѣли.
ДОНЪ ЖУАНЪ. А въ воскресенье?
НИЩІЙ. Въ воскресенье я надѣваю шелковый камзолъ и бархатный плащъ и, какъ всѣ порядочные люди, гуляю по Толедо.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Сегодня вторникъ.