НИЩІЙ. Слушаю, синьоръ. Кумъ Ратацци одинъ изъ вице-королевскихъ сбировъ. Но это секретъ, синьоръ. Для всѣхъ онъ -- не сбиръ, но купецъ, торгующій москательнымъ товаромъ. Дрянь человѣкъ. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ переселился въ этотъ переулокъ, я не видалъ отъ него ни единаго квартино.
ДОНЪ ЖУАНЪ. А, такъ онъ недавно здѣсь поселился?
НИЩІЙ. Да онъ и въ Неаполѣ-то недавно. Онъ испанецъ, синьоръ. Говорятъ, на родинѣ онъ былъ лакеемъ у какого-то знаменитаго барина, былъ вмѣстѣ съ нимъ компрометированъ въ политикѣ и бѣжалъ сюда подъ крылышко вице-короля, который имѣетъ странную страстишку -- собирать къ себѣ на службу коллекцію всякой дряни.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Ты слишкомъ взыскателенъ. Нельзя же требовать, чтобы въ полиціи служили благородные рыцари, ученые профессора и принцы крови. Въ нѣкоторыхъ странахъ, говорятъ, и это бываетъ, но до Неаполя, слава Богу, еще не дошло.
НИЩІЙ. Насчетъ политики -- это онъ вретъ, синьоръ, -- не съ его рожею заниматься политикою: самая пасквильная рожа. Но что онъ былъ лакеемъ, это несомнѣнно: лакейство сквозитъ изъ каждой поры его тѣла. Я полагаю -- вся его испанская политика состояла въ томъ, что онъ стибрилъ малую толику деньжишекъ изъ кассы своего барина. И подумать, что эта образина жената на самой красивой женщинѣ Неаполя.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Итакъ, его жена -- эта дама...
НИЩІЙ. Которую вы преслѣдовали.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Ты видѣлъ?
НИЩІЙ. Не видѣлъ, синьоръ: сегодня вторникъ, -- я слѣпъ и не имѣю права видѣть, но слухъ и чутье замѣняетъ мнѣ зрѣніе. Пошли вамъ, мадонна, успѣха.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Можешь ли ты снести вотъ эту записку въ Портичи?