ГАБРІЭЛЛА. Клятва жизнью женщины слишкомъ ничтожна для такой важной минуты.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Бѣгу, куда глаза глядятъ, толкаю двери, опрокидываю мебель...
ГАБРІЭЛЛА. А я за нимъ!
ДОНЪ ЖУАНЪ. Хочу объяснить, -- не слушаетъ, прошу пощады, -- не внемлетъ...
ГАБРІЭЛЛА. У добродѣтели нѣтъ ушей для воплей порока.
ДОНЪ ЖУАНЪ. Наконецъ мнѣ удается откинуть какую-то щеколду -- и, въ тотъ самый мигъ, когда, я чувствую, остріе шпаги уже холодитъ мой затылокъ, я скорѣе падаю, чѣмъ выбѣгаю на крыльцо...
ГАБРІЭЛЛА. А я за нимъ!
ДОНЪ ЖУАНЪ. Синьоры! Вы слышали мое откровенное покаяніе. Объявляю себя къ услугамъ всѣхъ родственниковъ и друзей этой дамы во всѣхъ видахъ удовлетворенія. Но, прежде чѣмъ прольется кровь, считаю долгомъ заявить во всеуслышанье: если я, по несчастной ошибкѣ, велъ себя, какъ Тарквиній, то синьора Габріэлла оказалась въ тысячу разъ и цѣломудреннѣе, и храбрѣе Лукреціи!
ВСѢ. Да здравствуетъ неаполитанская Лукреція! Да здравствуетъ синьора Габріэлла!
ГАБРІЭЛЛА. Благодарю васъ, сосѣди. Вы дѣлаете мнѣ слишкомъ много чести. Единственная моя заслуга: мнѣ удалось показать этому чужестранцу, что, слава Богу, есть еще честныя женщины въ Неаполѣ. Что касается васъ, синьоръ, искренность вашего раскаянія убѣждаетъ меня простить васъ. Будьте впередъ осторожнѣе и больше уважайте насъ, женщинъ: я не ищу отъ васъ другого удовлетворенія.