-- Сейчас, да,-- сказала Дина, подумав,-- я и не отрицаю... Я сейчас в деревне -- хуже, чем в темном лесу... Но -- увидим!
Голос ее прозвучал угрожающе, а барон одобрительно кивнул головою. Дина продолжала:
-- А разница между нами все-таки есть, барон. И, по-моему, органическая. Вы вот жалуетесь, что деревня вас захватила, но вместе и раздвоила: вы, собственно говоря, городской человек и не любите деревни, а только заставляете себя ее любить. А я люблю ее, барон. Уже люблю. Да -- что там "уже"! Люблю с первого момента, как нога моя коснулась почвы ее, хотя, вы знаете, случилось это не при веселых обстоятельствах...
-- Боюсь, что любовь эту вам трудно будет помирить с социал-демократическим кодексом,-- усмехнулся барон.-- Ведь по вашему-то символу веры tant pis -- tant mieux... {Чем хуже, тем лучше... (фр.).}
-- Ну, как вам не стыдно? -- вспыхнула Дина.-- Повторяете пошлости, которые "Московские ведомости" высиживают...
-- Виноват,-- поправился барон,-- я имел в виду не политическую программу, а только доктрину школы, что в настоящем моменте русская деревня умирает вместе с общиною, своею кормилицей, и страна земледельческая перерождается в страну фабричного производства и заработка. И нам о том надлежит не сетовать, но ликовать, потому что таким способом мы возносимся на высшую ступень культуры. Я не люблю деревни, но и мне обидно, когда я нахожу в ней следы этого омертвляющего процесса. И мне кажется, что сочетать восхищение к нему с любовью к деревне -- это в своем роде почти объять необъятное. А вообще-то я вас очень понимаю и завидую вам в цельности, с которою вы приняли впечатление...
-- А ведь знаете что, барон? -- вырвалось как-то раз среди подобного разговора у Дины.-- Вы ее, деревни этой, для которой работаете, просто-таки боитесь... Вы насильно заставляете себя служить силе, в добро которой не верите и, напротив, ждете от нее для себя всего скверного... Вы, извините меня за резкость, просто даете взятку будущему... Вроде -- опять извиняюсь на сравнении -- той старушки, которая находила благоразумным поставить свечу Георгию Победоносцу, поставить другую -- на всякий случай -- и змию...
-- Такие остроумные расчеты не приходили мне в голову,-- улыбнулся барон.-- А что боюсь, может быть, вы и правы... боюсь... Знаете ли, у меня есть своя теория...
-- Это ничего... Всякому барону полагается своя фантазия! -- засмеялась Дина.
-- Вы повторяете Зверинцева,-- засмеялся и барон.-- Ну фантазия... Не гонюсь за словом... И фантазия моя заключается в том, что мы замыкаем круг великой цивилизации, которая изжила свой идеал и лучившиеся из него силы и должна умереть... Европейский мир, высосав христианскую цивилизацию до кожуры, отбрасывает ее, как выжатый лимон, чтобы самодовольно схватиться за старый языческий культ первобытного эгоизма. Он -- в воздухе. Им дышат политика и история, практика и теория. Страшное ницшеанское противоевангелие от Заратустры -- это предельная точка перезревшей культуры, момент, когда ее охватывает самодовлеющая гордость, повелевающая строить Вавилонскую башню, когда старинный совет райского змия -- "Eritis sicut Deus scientes bonum et malum" {"И будете, как Бог, знать добро и зло" (лат.).} -- представляется уже одряхлевшею наивностью. Добро и зло познаны. Мы -- боги, сознательные и бессознательные. И так как мы боги, то довлеем лишь сами себе. И так как мы довлеем лишь сами себе, то нам "все позволено". Какое наслаждение проявлять, даже не призадумавшись, свою силу над бессильным! Вспомните Ницше. Какое удовольствие de faire le mal pour le plaisir de la faire {Ради удовольствия (фр.).}. Какая радость в насилии. И так как нам все позволено, мы понемножку дичаем. И так как мы понемножку дичаем, то утрачиваем волю, разумную энергию, дрябнем, расшатываем свой союз, то есть свою цивилизацию. А расшатав свой союз, становимся бессильны и не нужны и требуем себе исторической смены. И вот приходят варвары, колотят нас, порабощают; схватывают из нашей отжившей цивилизации то хорошее, что успело дожить до их прихода, и с помощью зтих обломков и своих здо ровенных восприимчивых натур строят наразвалинах нашего мира новый, свой собственный...