-- "А ты старайся!" -- засмеялся Пожарский, <приведя слова> из горбуновского анекдота.
Альбатросов улыбнулся.
-- Да и то стараемся... Но ужас, какой это труд -- жить вот так, всегда на людях, по виду как будто ничего не делая, а в действительности все время чувствуя себя губкою, которая, впитывая влагу, насыщается скорее, чем успеваешь ее выжимать... Не ухмыляйтесь, Дмитрий Михайлович, так язвительно. Сам чувствую, что сравнением опять попал впросак... Ну что же? Меа culpa, mea maxima culpa! {Моя вина, моя величайшая вина! (лат.) Формула покаяния и исповеди у католиков.} Такая же злополучная жертва нижегородского обалдения, как и все... вон эти!
Он кивком головы показал вверх стола.
-- Флавиан Константинович что-то язвительное там о нас повествует? -- отозвался оттуда Аланевский.
Альбатросов сказал:
-- Нет, ничего особенного. Говорю лишь: как выставка-то спилась...
-- Да-с, уж это-с надо-с сказать-с! -- подхватил пронзительным своим тенорком Сила Хлебенный.-- Могу похвалиться: знаю Нижний и ярмарку не первый год, а в некотором роде вдоль и поперек-с. Но подобного нижегородского обалдения-с еще и не ввдывал-с. Я того мнения-с, что это потому-с, что с выставкою к нам новички нахлынули, дебю-танты-с, неиспытанный народ... Нас, годами тертых калачей, они, можно сказать, в настоящем лете совсем на задний план оттеснили-с...
-- Ах, господа, господа! -- укоризненно качая русою головою с бриллиантовым гребнем, произнесла княгиня Анастасия Романовна, по обыкновению, выставляясь вперед пышною грудью и играя белыми руками своими, которых красивость она знала и любила ими похвастать.-- И как вам только не надоест?
-- Очень надоело, Анастасия Романовна,-- басом возразил статский генерал-остроумец из Петербурга, грузный, в густых каштановых бакенбардах и с наигранным юмористическим взглядом табачных глаз -- взглядом человека, привыкшего, чтобы его слушали, сочувственно улыбаясь: уж этот, мол, скажет.-- Но -- что поделаешь? Служба!