-- Вы, Флавиан Константинович,-- говорил Хлебенный,-- как мне показалось, немножечко обиделись на меня, зачем я позволил себе заметить вам, что мало пишете-с... Действительно-с, для первого знакомства оно как будто навязчиво-с и даже хамовато... Прошу извинения-с... Но между прочим-с: когда в другой раз Бог приведет встретиться-с? А я -- ежели которого человека люблю и им интересуюсь -- то имею обыкновение быть с ним начистоту-с и, в этом смысле, использовать встречу до дна... Что-с?

-- Из этих ваших слов я должен вывести заключение, что вы меня любите и мною интересуетесь... Очень благодарен, но -- несколько неожиданно и скоропалительно. Откуда сие и за что?

-- Эх, Флавиан Константинович! -- с грустью возразил Хлебенный.-- Вижу я из этих ваших слов, что и вы-с -- как все теперешние русские писатели-с: в себя плохо верите-с и публики своей не знаете-с...

-- Ну, Сила Кузьмич, вторая часть характеристики еще куда ни шла, а первая совсем никуда не годится... О себе не говорю: я действительно скептик-самомучитель и неврастеник на этой почве... Но чтобы современный писатель не верил в себя... Не наоборот ли? не слишком ли много верит? Вы оглянитесь-ка, посчитайте по пальцам -- что ни имя, то совершенная уверенность в своем громадном таланте, а то, пожалуй, и в гении... Скорее, недоверчивых можно за редкость показывать, как белых волков.

-- Да разве-с это значит верить в себя? -- перебил Хлебенный.-- Это значит лишь сознавать свою силу-с или обманывать себя насчет своей силы-с... Тут есть, ежели угодно вам меня понять, материал для веры в себя, но до самой веры еще чрезвычайно далеко-с. На мой взгляд, ее дает человеку только совершенная сознательность целесообразности-с того дела, которому он себя посвятил-с. Вера в себя тогда хороша-с, когда она вырастает из веры в свое дело-с. А у нас на Руси все больше наоборот-с: вера в дела вырастает из самонадеянности-с. И оттого наши русские дела-с в огромном большинстве-с имеют характер не столько постоянных дел, сколько случайных капризов-с. Провалилось дело -- это потому, что Иван Петрович плох оказался. Имеет дело успех -- это потому, что Петр Иванович молодец. Все личность-с, все на индивидуальных лотереях построено-с, а системы и психологии дела, как дела в самом существе его, у нас на Руси не то что в частных отношениях или предприятиях -- даже и в государстве-то нет-с. Император Александр Павлович звал себя "счастливою случайностью". Я думаю, что если бы каждый русский государственный человек проверил себя искренним анализом-с, то этот элемент случайности -- здесь счастливой, там несчастной, но всегда случайности -- способен привести в уныние и ужас даже самого убежденного оптимиста-с... Случай и личность, личность и случай-с, то есть, собственно-то говоря-с, случай на случай, случай в квадрате-с. И это русская жизнь-с. Личность -- начало деспотизма, случай -- сила анархии. И так именно мы между этими двумя радостями и колеблемся -- через всю историю нашу: от кулака до кулака-с. Не в лоб, так по лбу-с. Сильная личность у нас всегда деспо-тична-с: не Петр, так Стенька Разин-с, а масса -- не раб, так анархист. Жизнь русская подобна ручью-с болотистому, через который -- чем бы построить мост для всеобщего прохода и проезда, время от времени смельчаки, Васьки Буслаевы этакие, охотниками прыгают: а сем-ка я пересигну? Но, пересигнув, смельчак оказывается в глупейте одиноком положении-с, так как -- зачем он, собственно, сигал -- причин к тому, кроме своей васькобуслаевской-с удали-с, не зна-ет-с. А свои, дружина хоробрая-с, стали-с и чешут в затылках на том берегу-с. И очень их ему жалко-с, но назад к ним прыгать тоже уже конфузно-с, да еще и хватит ли силенки, не разорвать бы штаны бархатные-с. Туда-то -- Бог вынес, а оттуда -- бабка надвое говорила: как шлепнешься пузищем в грязищу... срам-с!..

Он засмеялся и, помолчав, сказал:

-- Если не будет нескромным вопросом, как вы, Флавиан Константинович, чувствуете себя сейчас на всероссийском торжестве нашем, среди господ гранфезеров, родителей и творцов общественных и государственных эмбрионов-с?

-- Да как вам сказать? -- с искренностью, даже для самого себя неожиданною, отвечал журналист.-- Вмешало меня в этот водоворот, и уж не знаю, хорошо это или дурно. Скорее, дурно, потому что мнет он меня, комкает, давит своими впечатлениями, своим лихорадочным полетом, отравляет своим нервным трепетом, сушит голову, утомляет желания, сжигает фантазию...

-- Следовательно-с: "И кой черт понес меня на эту галеру?" -- засмеялся Сила Хлебенный.

Альбатросов задумчиво согласился: