Веселых лиц, веселых песен,
Шумливых споров, острых слов...
И дальше:
Недаром, с бала исчезая
И в санки быстрые садясь,
Как будто силы оправляя,
Корнет кричит: пошел в танцкласс!
-- Да и не то еще закричишь, и не в танцкласс еще поедешь,-- засмеялся Хлебенный.-- Потому что-с, хотя человек животное общественное, но общественность его -- до поры до времени-с: имеет свои пределы-с. Если натягивать ее, как скрипичную струну-с, она-с терпит, терпит, но наконец -- пумм! лопается и повисает, беззвучная-с и бесполезная-с. И тогда человек, переутомленный общественностью, превращается отдыха ради из животного общественного в животное просто-с... Вот сейчас хоть бы и на выставке-с. Жаль, прямо жаль видеть и чувствовать, до чего измотался народ. Кого ни возьмите, нервы -- как расстроенное фортепиано-с: играют черт знает что и черт знает как-с. А глаза? Ведь это-с не глаза, а стрелка манометра, показывающего, что паровой котел выдерживает последнюю посильную ему атмосферу. Подбросит кочегар по рассеянности либо сдуру еще утя в топку, и аминь-с: разлетится котел вдребезги сам да и вокруг себя силою взрыва и осколками что народа переувечит... Глаза медленных самоубийц... И -- вот вы давеча изволили говорить насчет того, как все подобные эксцессы умудряются у нас сочетаться с деловитостью. Я вам больше того скажу-с. Наблюдением убедился-с, что в некотором роде бездна бездну призывает-с. Из крайности в крайность -- какие-то нечеловеческие энергии развиваются-с. Чем нелепее, чем разгульнее слагается быт, тем более лихорадочным темпом спешит и напрягается деятельность в светлые промежутки. Люди жгут жизнь с двух концов, не щадя ни психики, ни физики, словно порешили истратить себя вконец и забыться в саморазрушении... Вон Михаила Ильича Кази выставка в буквальном смысле слова в гроб вбила-с. Этакую-то силищу-с! Этакого-то умницу-с!.. Уж именно-с: что имеем, не храним,-- потерявши, плачем-с!
Он замолчал, нервно пыхтя папиросою. И вдруг из темноты нежностью и дружбою зазвучал его серьезным и теплым ставший высокий голос:
-- Я, Флавиан Константинович, человек не старый, может быть, мы с вами даже ровесниками окажемся, если посчитаться годами, чего я, впрочем, должен вам сознаться, терпеть не могу-с. Поэтому набиваться в советчики, тем паче в наставники и нравоучители людям, вам подобным, мне -- не по возрасту и не по чину-с. Больше того: должен я вам, чтобы вполне по всей искренности было-с, признаться, что сам я нахожусь именно на такой полосе жизни -- ищу товарища и учителя, которому было бы непостыдно и для себя не обидно вручить свою волю и душу. Знаете ли-с, вроде послушания, как в скитах бывает-с. Мы ведь, Флавиан Константинович, по старой вере -- вы не удивляйтесь, что я вам давеча Исайю-то помянул: это только для общедоступного примера-с. Так, может быть, это скитское стремление оттуда у меня: дедовский атавизм-с. Но как бы то ни было-с, а только мне, как, впрочем, всякому русскому человеку не лишенному смекалки и некоторых способностей, ужас до чего своя воля надоела и стала утомительна-с. Со-вершенно-с как Рустему сила его: так бы и отдал ее до поры до времени на сохранение какому-нибудь горному духу-с. Потому что для моих собственных дел и предприятий достаточно, может быть, десятой доли тех сил, которые я в себе чувствую-с. А избыток остается-с, так сказать, беспредметным и мучит, как бес, которому колдун не дает работы. И нету у меня собственного воображения -- куда бы этот избыток приладить и приложить-с. То есть, иными словами, найти место и цель в природе для большей части своего "я". И человека, который бы мне это место и цель указал, я -- говорю вам с совершенною искренностью -- рад был бы золотом осыпать... Хотя сдается мне, Флавиан Константинович, что если бы нашелся такой человек, то, пожалуй, окажется, что ему золото нужно меньше всего... да-с, меньше всего... Он задумался, потом засмеялся.