-- Да будто уж так страшно? -- насильственно усмехнулся Альбатросов.

-- А разве вы сами-то за себя уже не боитесь? -- почти строго спросил его Хлебенный.

Альбатросов промолчал.

-- Боитесь,-- с убеждением сказал Хлебенный,-- уже заговорило в вас чутье, смутились духом за себя. И это очень хорошо, Флавиан Константинович. Потому что иначе за будущее вашего дарования и даже за будущее вас самих я не прозакладывал бы и двугривенного-с.

-- Ну, двугривенным-то Сила Хлебенный может рискнуть и на меньшие шансы,-- усмехнулся Альбатросов. Сила холодно возразил:

-- Нет-с, я потому и Сила Хлебенный, что даром и двугривенными не бросаюсь... Это барам да вам, интеллигентам, которые обарились, двугривенные-то -- фи! А мы им цену знаем и ими не шутим-с... Обе силы, которые я назвал -- власть и капитал,-- сейчас заигрывают с печатью, как никогда еще не бывало на Руси. Совсем приручение бульдога-с, одетого в прочный намордник,-- отзываться на ласковое слово-с и знать своего хозяина-с... Ну-с, а я хоть в некотором роде сам представитель капитала и в иных частных случаях сам подобными приручениями заняться весьма не прочь, но, в общем, мне печатного бульдога жаль-с... Пусть это наивно и сантиментально, пусть подобное мое раздвоение даже в карикатуру просится,-- жаль-с! Общественно-с, как гражданину-с, как русскому человеку, жаль-с... Потому что единственно, что хоть сколько-нибудь сберегли мы, общество, в рабском паскудстве нашем, от чести и совести, по образу и подобию Божию-с, это -- многострадальная-с русская печать-с... И ежели еще она теперь сдрейфит,-- что же это, о Господи? Куда тогда нашему брату, грешному обывателю, глазыньки-то свои с упованием обратить? Справа Содом, слева Гоморра, кругом геенна огненная, и никакого тебе лона Авраамля! Дыра-с!

Он засмеялся зло и печально.

-- А дрейфит, сильно дрейфит... Насчет подкупности и корыстности -- это вздор, не верю-с... Если и бывает-с, то в такой печати-с, которая и печать-то только потому, что из типографии выходит, а не в кабаке разведенными чернилами по оберточной бумаге пишется. Эта печать нас не касается. Она по панели да портерным промышляет: не то нищие, не то жулики,-- как в Москве есть словечко,-- "стрелки"-с. Ну что они могут? С актеришки какого-нибудь за рецензию сдернуть, с домовладельца -- чтобы замолчать штраф, наложенный за антисанитарное содержание двора... Курочка по зернышку клюет и тем сыта бывает... А что касается настоящих публицистических областей и сфер, это вы нас, капиталистов, спросите, часто ли случается нам уловлять русскую печать на наши удочки... У вас, журналистов, есть манера колоть друг друга подобными намеками, но ведь это лишь скверный полемический прием. Когда старика Суворина кто-то обвинял в денежной продажности, он на все прочие обличения отвечал по существу, но на это ответил с буквальною краткостью: "Подите вы с подобными глупостями к черту..." И принято сие было без возражений, как самый настоящий ответ тоже по существу. Нет-с, на этот счет русский журнализм покуда еще может смотреть в глаза западным конфрерам не только смело, но и со значительным превосходством-с... Ибо, к примеру сказать, в Париже-городке бывая по иным коммерческим делам своим, я, если нуждаюсь в publicité {Паблисити (фр.). }, прямо и откровенно посылаю поверенного в газетные бюро торговаться начистоту: сколько? А у нас в подобном разе последнего репортеришку надо обдумать, как к нему подойти и всяким приличием обставить, чтобы не "нарваться". Потому что не берущий человек предложений и промесов не прощает-с и, обыкновенно, мстит-с... Опять-таки по опыту знаю-с... Разве что в будущем грех этот наползет на нас, а покуда -- слава Богу -- ничего-с, чисто...

-- В чем же, однако, мы, по-вашему, дрейфим-то, и даже сильно дрейфим, как вы выражаетесь, Сила Кузьмич? -- напомнил Альбатросов.

Хлебенный вздохнул.