-- По белому телу уж больно выразительно заскучали вы, господа,-- да-с, по белому телу-с. Вы не подумайте, что я обвиняю-с. Что же? Оно понятно и естественно. В черном теле вы очень засиделись. Со времен Белинского сидит. И, кроме благородных самосознаний исполняемого долга, нет вам никакого уцовлетворения-с. Потому что общество у нас -- кисляй, правительство -- суровое. Не жизнь, а прание на рожон-с -- и без малейшего поощрения-с. Ну, и дух бодр, а плоть немощна-с. Переутомились. Сильно сейчас потянуло в белое тело. Сдают-с!
-- Но это почти то же, что вы сейчас сами отрицали, Сила Кузьмич!
-- А, нет! а, нет! извините-с! совсем не то же-с!.. Соблазн белого тела совсем не в том, чтобы вместо черствой корки хлеба есть булку с маслом-с... А очень уж усиленно стали вам теперь напоминать-с европейскую пословицу-с, что пресса есть шестая великая держава...
-- И это вам не нравится?
-- С откровенностью должен вам признаться: очень не нравится. По крайней мере в нынешних обстоятельствах-с. И выгодно мне весьма-с, а не нравится.
-- После всех высказанных вами взглядов немножко странно,-- не без насмешки возразил Альбатросов.-- Если русская пресса доросла наконец, подобно европейской, до государственного значения...
-- Вот, вот! -- даже как бы с радостью перебил Хлебенный.-- Эти самые слова-с... Подобно европейской!.. Ах, Флавиан Константинович! Да ведь в Европе-то государственное значение к прессе снизу пришло, боевою выслугою, через третье сословие и пролетариат-с, там оно -- символ революционной победы над старым режимом-с... А у нас -- как раз наоборот: то, что вы принимаете за государственное значение, нисходит сейчас на прессу с правящих верхов-с -- типическая русская революция сверху-с,-- засмеялся он.-- Я, должен вам признаться, вообще не охотник до революций сверху-с и даже освобождением крестьян не растроган в той мере, как следовало бы-с, быть может, мужицкому сыну и внуку-с. Верю истории, что все настоящие права не уступаются, а берутся и бывают взяты, а не даны-с... Ну-с, а уж та революция сверху, которая сейчас прессу оглаживает, как бульдога в наморднике, даже до неприличия прозрачна-с... Было общество. Была пресса. Был правительственный кулак. От него обществу и прессе одинаково было жутко -- и с горя были они великие друзья-с. Но вот-с однажды пришли в правительство практические и неглупые люди. Увидали, что страна выросла и стоит накануне большого кризиса, так что на общественное мнение далее плевать мудрено-с, а между тем правительство в общественном мнении непопулярно-с. Ну и спохватились формировать общественное мнение в свою пользу... Чем? Ну, конечно, европейским оружием: печатью! Как? Ну, конечно, по Бонапартову способу! Оглаживай бульдога! Оглаживай! Кто не с нами, тот против нас,-- поэтому намордник на бульдога надет крепчайший. А кто с нами -- милости просим, пожалуйте, будьте не только певцами наших подвигов -- разве мы похвал ищем и льстивой печати добиваемся? -- нет, нам только ваша правда нужна! Мы вас настолько уважаем, что рады предоставить вам и честь, и часть в самых подвигах наших... Довольно вам лежать на своем гноище и ворчать по-собачьи! пожалуйте к нам в сотрудники, в наставники даже... конечно, насколько позволит намордник, от сих до сих!
Голос его приобрел злые, иронические интонации -- и, когда Альбатросов хотел заговорить, он перебил со страстью:
-- Сегодня Фома землю копал, завтра Фома в воеводы попал: как у Фомы голове не закружиться?.. Вы посмотрите, какой блистательный улов-с! Чуть в печати появится человек с дарованием и зубом, на него уже раскидываются мрежи: не угодно ли к нам? И совсем не так, чтобы по-старому -- продавайся, дескать, чего там? не обидим, вот тебе оклад и наградные на голодные зубы! строчи, что велят! Нет, напротив: поражены, мол, справедливостью словес твоих и государственностью ума твоего -- "давай нам смелые уроки, а мы послушаем тебя!..". Ах, вам наша дипломатия не нравится? Великолепно-с: не угодно ли поработать самим -- поправляйте и направляйте общественное мнение на истинный путь: спасибо скажем! Господин Амфитеатров! Не угодно ли вам обревизовать положение русского дела на Балканском полуострове? Обяжете! Пожалуйте! Господин Сыромятников! Не угодно ли вам прогуляться на броненосце в Персидский залив? Обяжете! Пожалуйте! Господин Ухтомский! Не угодно ли вам ехать с посольством в Китай к Ли-хун-Чангу? Обяжете! Пожалуйте! Ах, вас наша финансовая политика не удовлетворяет? Господа, да неужели вы думаете, что мы сами-то ею довольны? Но что же делать? У нас наилучшие намерения, но -- не умеем: традиция губит! рутина давит! Мы в Петербурге плохо знаем Россию, и людей у нас нет. Вы -- свежие люди, вы хорошо знаете Россию: пожалуйте к нам -- в наши департаменты, в наши канцелярии, в наши банки, в наши предприятия... Вон Витте сейчас набил свое министерство способными людьми с бойкими перьями, у Ковалевского, у Коковцова -- что ни чиновник, то либо бывший журналист, либо человек со связями в прессе... И все искренно воображают, что спасают Россию. И это еще лучшая часть из сих невинно падших...-- засмеялся он.-- Вы меня извините-с, я всю эту наивную публику невинно падшими зову-с...
-- Да, это что еще! -- заговорил он, помолчав.-- Тут хоть государственный мираж людей туманит, личного аферизма нет. А будет-с и это. Потому что на людей с предпринимательской фантазией это самая лучшая узда -- прицепить их, чрез удовлетворение их фантазии, к министерской победной колеснице-с. У человека в голове засела мечта возродить русское земледелие посредством усовершенствованного плуга: на! вот тебе! приобретаем твой плуг, и неужели ты после этого еще буцешь такая свинья, что не перестанешь издавать брошюры против нашей финансовой системы? Человек вообразил, что он в состоянии предсказывать погоду,-- на! вот тебе! метеорологическая станция и средства для устройства опытов в широчайших размерах, но неужели после того, как мы доказали тебе, как высоко мы ценим твои идеи, ты еще не наш брат Исаакий и не воспляшешь с нами? Человек изобрел особую форму мелкого сельскохозяйственного кредита... да сделай милость! разрабатывай! все наши департаменты и архивы к твоим услугам! Но неужели ты, покуда будешь планами своими благодетельствовать России будущей, не оценишь в России настоящей величия золотой валюты и прелестей винной монополии?.. Ну и сердце сердцу весть подает: есть такое особое русское взаимопонимание-с, которое и слов не требует-с,-- где-то аукнется, что-то откликнется... по душам-с... И услуг как будто никаких не требуют, и просьб особенных как будто не предъявляют -- совести и профессиональным традициям как будто не то что огрызаться не из-за чего, но даже и пощекотаться нечем... А только засасывает да затягивает вас трясина эта благоволительная, затягивает да засасывает. И -- в один плачевный день, когда она, трясина, скандальнейше компрометируется, вместе с нею компрометированы и вы. И повторяется трагикомическая басня об овсянке и воробьях, которая, дескать, с ними лишь летала, а пшеницы не клевала... Потому что, во-первых, этим полетам без клевания пшеницы -- хоть они чаще всего именно так, в бескорыстной опрометчивости, совершаются -- общественное мнение в гневе своем весьма мало верит-с. А оно гневно, очень гневно-с, потому что давно и справедливо обозлено-с. А во-вторых, весьма многие овсянки, убедившись, что семь бед -- один ответ, вспоминают из Альфонса Карра-с, что la plus grande infamie c'est être infâme gratis {Самая большая гнусность бесплатно (фр.). }, и тогда, наверстывая пропущенное, уже напускаются на пшеницу пуще всякого воробья-с. И таким-то вот манером вырабатывается на Руси новый класс министерских содержанцев от печати-с и от науки-с... Ну, и со ступеньки на ступеньку-с... весьма плачевная лестница-с, внизу которой мы ввдим сейчас много имен-с, недавно еще сиявших обещаниями и надеждами совсем иного порядка-с. А теперь на них вешают-с ордена-с... "за неслужебные заслуги". Формула-то? А? С выдумкою господа. Разбирай там после этакой отметки, на каком, по остроумному выражению Николая Семеновича Лескова, человек очутился иждивении-с...