-- Обыкновенно-с в подобных страшных судах-с добродетельные агнцы идут одесную-с, а порочные козлища ошую-с... У нас, кажется, будет наоборот-с. Уж такое наше чудак-отечество-с: "Правая, левая где сторона-с..." Чувствую себя, грешник, конечно, более козлищем, нежели агнцем... Только, поди, ведь и агнцам-то какой-нибудь козел в стадо надобен?.. Замечено, Флавиан Константинович, учеными, что плохо пасутся агнцы вовсе без козлищ-то в качестве поводырей... Ну, и позвольте спросить, быть при агнцах козлом-поводырем -- разве это не перспектива-с?
IV
Телеграммы и письма, извещавшие Анимаиду Васильевну Чернь-Озерову о том, что ее старшая "воспитанница" Дина арестована и сидит в предварилке {См. "Закат старого века".}, долго гонялись за этою путешественницею, несчастливо приходя в города ее местопребывания все как раз после ее оттуда отъезда. Наконец они застигли-таки ее в Палермо, когда она купалась в Монделло, в голубых волнах, катящихся по розовому дну, засыпанному мелким коралловым ломом. Была она не одна. Уже второй месяц кочевал за нею следом, неотступно, куда она, туда и он, познакомившийся с нею еще на острове Гернесе, молодой богатый испанец, торговец скотом из Аргентины: здоровенный парень, едва умеющий подписывать свою фамилию, но стройный, как тополь, с широчайшими плечами и с совершенно разбойничьим от свирепых челюстей и дикого выражения красивых, чернозвездных глаз оливковым лицом. Телеграммы очень смутили Анимаиду Васильевну. Она решила немедленно ехать в Россию, бросив и голубые волны с коралловым дном, и все радости, которые доставлял ей простодушный дон Гонзалес, не щадивший для нее ни здоровья своего, ни средств, чтобы ее развлекать и баловать. Подобными быстротечными и потом невозвратными романами Анимаида Васильевна обставляла каждое свое одинокое путешествие, вознаграждая себя за московское свое благое поведение и строгую, суровее всякой супружеской, верность тайному сожителю своему, Василию Александровичу Истуканову, главному управляющему знаменитого торгового дома Бэр и Озирис {См. "Девятидесятники". Т. II.}. Возвращалась в Россию Анимаида Васильевна не только потому, что приличие и долг звали ее к дочери, попавшей в беду,-- нет, она Дину в самом деле крепко любила и теперь ехала, полная тревоги и опасений, гораздо больших, чем показывали ее холодные, как горный хрусталь, глаза и нестареющее, каменное лицо, как будто палевый мрамор. И в то же время не могла не вздыхать про себя -- никого, конечно, доверенностью о чувствах своих не удостаивая,-- о том, что нарушилась строгая машинальность ее здоровой жизни в правильном годичном расписании. Что она в этом году недостаточно отдыхала от Москвы и была одна; недостаточно видела новых стран и людей; недостаточно обновила и закалила стройное, нервное тело свое купаньями в Атлантическом океане и Средиземном море. И -- главное: недостаточно избыла женский темперамент свой и должна набросить на него московскую узду прежде, чем, как то бывало в прошлые годы, дошла до совершенного равнодушия к случайному любовнику и мужской ласке -- равнодушия, которое потом помогало ей проводить осень, зиму и весну московскою Минервою в аметистовом бархате, не уязвимою стрелами страстей. Дон Гонзалес, провожая ее в далекую холодную Россию, ревел вопреки свирепости вида своего громче самого голосистого быка в своих многоголовых гуртах. Да и Анимаида Васильевна при расставании пережила новость волнений, непривычных и почти незнакомых...
"Поздравляю,-- насмешливо думала она, чуть качаемая эластическими рессорами поезда-экспресса, уносившего ее из Неаполя, где простилась она с Гонзалесом.-- Отличаешься, Анимаида Васильевна... Новости... Того не доставало, чтобы влюбиться на старости лет... Еще поплакать не вздумаешь ли? Опускаешься, голубушка, бежишь навстречу старости самым роковым маршем и... даже вот глупеешь..."
Вытряхнув бедного Гонзалеса из ума и памяти, Анимаида Васильевна невеселыми думами обратилась к тем, кто ждал ее в Москве, и не столько к дочери, сколько к Истуканову. За Дину она боялась только в отношении здоровья, не простудили бы ее в каком-нибудь сыром каземате да не нажила бы она себе с перепуга какой-нибудь нервной болезни. Духом она сейчас, наверное, не страдает -- напротив, взвинчена, вздернута, счастлива, приподнята задором борьбы, чувствует себя героинею, революционеркою, мученицею -- "Софьею Перовскою без пяти минут", как, бывало, дразнил ее Костя Ратомский... И Анимаида Васильевна невольно улыбалась внутренне, представляя себе, каких и скольких дерзостей должны были наслушаться от голубоглазой, с щечками и кудрями херувима Дины ее арестовавшие и допрашивающие жандармы...
"Не думаю, чтобы за нею могло числиться что-либо серьезное,-- не в таких кругах она вращалась... Из ее приятельниц одна Волчкова, может быть, немножко понюхала настоящей-то революции. Остальные знакомства -- не заговорщики, а разговорщики: красноречивые риторы в четырех стенах, два-три фразера, две-три позерки с криком, но и с оглядкой на городового, несколько "статистов и статисток революции"... безобиднейшие ребята, которые играют в политику, главным образом, потому, что вышли из моды любительские спектакли... Алевтина телеграфирует, что Дину, по всей вероятности, вышлют куда-нибудь на север либо в недальние губернии Сибири. При наших средствах это еще не так страшно. Устроим. Конечно, бедной девочке придется поскучать. Но... в конце концов, школа: пора ей овладеть собою, взвесить плюсы и минусы своих природных и житейских шансов и вырабатывать характер..."
Утешив себя таким решительным выводом, Анимаида Васильевна взялась было зажелтенькую книжку нового французского романа, но строки Марселя Прево плохо ложились в ее озабоченный ум.
"Пора вырабатывать характер... А есть ли в ней материал для характера? Она мало унаследовала от меня. Вся в отца... Воображаю, что он сейчас переживает и как переносит... Несчастный он человек. Поляки о таких говорят, что в феральный день родился... Вся в отца... А у него характера никогда не было, никогда! В Москве засмеялись бы, если бы услыхали такую аттестацию Василию Александровичу Истуканову, дельцу и умнице, которым живут и держатся Бэр и Озирис... А ведь правда... Я одна его знаю -- во всем свете я одна... В нем не характер -- в нем страсть господствующая сильна. Постоянство господствующей страсти его жизнью управляет, и так как это его постоянство уже до того предела дошло, что каждая минутка, каждое движение мысли насквозь им пропитаны, то и кажется, будто оно характер... А на самом-то деле не он своею страстью владеет; а страсть им... Делец потому, что денег много нужно, а денег много нужно, чтобы страсть свою осуществлять... Владело им его шелковое безумие... Владела я... Если бы кто видел этого человека с характером в квартире наших свиданий!.. Брр... Надо мою выдержку и присутствие духа, чтобы выносить его угрюмую тишину, понимать ее и -- ее не бояться... Словно ночью в колодец смотришь, а в колодце-то -- водяной..."
Она передернула плечами, как от холода, и задумалась над тем, что привязанность к ней Истуканова становится с года на год все более странною, в безмолвной и замкнутой бестребовательной своей страстности...
"Тут звучит что-то неестественное, анормальное... Если еще не психоз, то -- на границе психоза... Если бы я верила в медицину, а у него было бы время, его следовало бы оторвать от магазина и работы и... еще кое от чего, может быть... и повезти... со мною, конечно... ну да, непременно под моим надзором, повезти в какой-нибудь хороший санаторий... Да, ему восстановить себя надо... Человек с нарушенным равновесием функций... Скромнейший, тишайший, пристойнейший, почти целомудренный... А покажи его какому-нибудь Крафт-Эбингу, пожалуй, отрекомендует: "Вы этого смиренника остерегайтесь... Он у вас эротоман... и из серьезно одержимых!"