Она остановилась, заметив в белесых глазах Реньяка отрицание.
-- Вы думаете, что она с разбитым сердцем гордой смерти решила искать? -- возразил он.-- Я сам ожидал этого... Но непохоже, Анимаида Васильевна... Сейчас в Давосе она чрезвычайно заботится о своем здоровье... Как никогда раньше в Москве... И предписания врачей исполняет педантически, и лекарства глотает по часам, и температуру меряет аккуратно, в пище, в сне, в движении, в отдыхе стала пунктуальна, как машина... И вот -- говорю вам: слава Богу, поправляется... Появился аппетит, прибавился вес... Настроение духа ровное... Нет, мои наблюдения счастливее: она не умирать хочет, а жить... Хоть поздно, да образумилась... за жизнь схватилась -- и еще как цепко!..
-- Если бы так было, оставалось бы только радоваться,-- сказала Анимаида Васильевна,-- но признаюсь вам, хотя и не хотела бы вас огорчать: когда вспомнишь ее трехлетние отношения к Ратомскому -- эту молниеносную страсть, восторжествовавшую над всеми ее предрассудками, эту привязанность без границ, самозабвенную любовь и безумную ревность, трудно верится вашим надеждам, дорогой Владимир Павлович...
-- Да, я не спорю, что трудно,-- с грустью согласился Реньяк,-- и я-то, скорее, именно вашего мнения. И сам едва верю счастливому обороту, который пред глазами моими происходит, и все боюсь, что это в один печальный день вдруг как неожиданно началось, так неожиданно и кончится какою-нибудь непредвиденною трагическою развязкою... А вместе с тем я не скрою от вас: были люди... по крайней мере был один человек... женщина, которая предвидела и предсказывала, что будет именно вот так... без трагедии, по-хорошему. "Скатится дело, как салазки с ледяной горы на масленице",-- повторил он, припоминая, с довольно кислою улыбкою чьи-то чужие слова.
-- Кто это? -- спросила Анимаида Васильевна, с удивлением отмечая его смущение.
Он помолчал и ответил как бы с досадою:
-- Не очень хороший человек... Княгиня Анастасия Романовна Латвина... Она ведь всю эту интригу и состряпала... для сестрицы своей, которую зачем-то вдруг уж очень заторопилась выдавать замуж. И -- простите за грубость: она и меня-то здесь ослом зеленым вырядила... Так поставила дело, что ведь я почти ей помогал... против Анны-то Васильевны! я!..
-- Умная женщина,-- спокойно сказала Анимаида Васильевна, когда Реньяк передал ей свои разговоры с княгинею Настею о свадебном проекте, в жертву которому принесена была Анна Зарайская и в который запутала она и самого Владимира Павловича, связав его честным словом о нейтралитете и молчании {См. "Девятидесятники".}.
-- Умна-то умна,-- с досадою возразил Реньяк,-- но только и... не хочется грубого слова о женщине сказать, а как ее иначе вкратце обозначить, не подбираю... Знаете ли, ведь после того, как она приоткрыла предо мною уголок души своей и свои намерения слегка обнаружила, я вдруг совершенно ее узником стал... Испугалась, что ли, она своей откровенности, но с того дня я был окружен ею, как каким-то волшебным кольцом... Спросите меня: зачем я ездил с нею на медвежью охоту? Зачем провожал ее в Петербург, в свите ее, которой я терпеть не могу и ею, взаимно, ненавидим? зачем скитался по ее заводам и все ожидал от нее каких-то особенных разговоров и объяснений в Тюрюкине?.. Ведь она мне передохнуть не давала все это время. Я не знаю, как это делалось, но по крайней мере с месяц после того -- даю вам слово, Анимаида Васильевна,-- я оставался один, только когда спал. Да и то не уверен, не следил ли кто-нибудь за мною и в это время. Целый день -- не дуэт, так трио или квартет, и ни минутки для соло. Не Хвостицкая, так Венявская, не Венявская, так Марья Григорьевна, а то и сама... Пожарский, новый ее прихвостень, Авкт Рутинцев... Все -- как пружины в круговом капкане каком-то: передают тебя одна другой... Может быть, и бессознательно... ведь я же ни на кого из них не имею злых подозрений и никакого права не имею иметь... Но уж механизм такой заведен, и чувствуется дирижирующая рука... И -- чуть я к Косте Ратомскому или Костя ко мне -- дирижерская палочка уже бросает между нами какой-нибудь тромбон или флейту, глядя по требованиям партитуры... И не к чему придраться, чтобы выскользнуть из этих пут: так -- чувствуешь только, бывало, что разыгрывают тебя по нотам, а долго ли продолжится этот удивительный концерт -- неизвестно... И лишь когда, так сказать, ее взяла и она уверилась в своей победе, что Константин Владимирович захлебнулся в успехе и лести и Танею совсем отуманился,-- только тогда меня выпустили на свободу... Я не стыжусь вам признаться, что столько же бесцеремонно, как захватили в плен... В один прекрасный день я вдруг сразу почувствовал себя актером, который сыграл свою роль в пьесе и должен уйти со сцены за кулисы, чтобы не мешать ходу представления... Не думайте, чтобы со мною стали нелюбезны, чужды, холодны... Напротив. Никогда такой дружбы и ласки не испытывал... Но как-то это удивительно прозрачно и тонко вдруг засквозило: теперь ты, ангел мой, нисколько мне не опасен и, если тебе угодно, можешь отправляться к своей Анне Васильевне и раскрывать пред нею все наши "коварства и любви". Костю у вас мы отобрали и назад вам -- дудки -- не отдадим. А какое это впечатление произведет на госпожу Зарайскую и как отзовется на ваших отношениях -- мне все равно... Хочешь -- оставайся, хочешь -- уезжай... Пожалуй, даже лучше уезжай: что тебе тут понапрасну-то мотаться с кислым, напуганным лицом -- этаким живым воплощением укоров совести... Ну я и не заставил просить себя -- уехал...
-- Очень умная женщина,-- повторила Анимаида Васильевна.-- Я все жду, когда ей надоест быть умною и она начнет разрушать свою жизнь глупостями...