"Ну, и врага же я себе наживаю,-- с досадою и смущением думал он.-- Она мне этого до могилы не простит... Да и права: как простить?.. Но, с другой стороны, должна же она войти в мое положение! Ну что я буду делать? Разве моя вина? Служба... Я человек государственный, обязанный..."
А Латвина даже с дрожью в голосе, вдруг будто простуженном, говорила:
-- Вы меня извините, Валентин Петрович, но я этому поверить не могу, чтобы вы нас покинули и поставили меня в такое затруднение... Как это можно? За что? Разве что не доглядела я как-нибудь и мы вас, не ровен час, на грех, обидели чем-нибудь либо не угодили вам... а вы сказать стесняетесь? Так вы со мною попросту, без церемонии -- не с княгинею Латвиной, а с Настей Хромовой,-- будьте добрым сватом, развяжите душу от тревоги!.. Скажите... прикажите...
-- Помилуйте, Анастасия Романовна! Что вы! что вы!..-- Валентин Петрович с совершенною искренностью даже руками на нее замахал.-- Ублажен выше мер! Слишком мне хорошо у вас! Совсем избаловали меня! Слишком!
Но она стояла на своем и обиженнопела:
-- Нет, уж вы не скрывайте. В службу вашу я все равно не поверю. Разве я не знаю, как вершатся дела в ваших министерствах? Когда это там бывают подобные спехи, чтобы вот вынь да положь непременно в среду, а не в четверг либо пятницу...
Но когда Аланевский после некоторого колебания объяснил причину, вызывающую его к посту, лицо Анастасии Романовны, хотя не утратило хмурости, переменило оттенок ее на более участливый и глаза несколько смягчились.
-- Вот так история! -- произнесла она в раздумье, качая тяжелою головою.-- Действительно, это, можно сказать, история... Кто бы мог ожидать?.. Мои-то в Пурхове, Валентин Петрович, спокойны?
-- Ваши спокойны, работают...
-- То-то,-- с самодовольством заметила Анастасия Романовна.-- Моим бунтовать нет резона... Уж, кажется, поставлена мануфактура -- сливочки! в Германии не стыдно показать...