-- А вот как засядут и у вас рабочие по квартирам Евангелие читать...-- усмехаясь, поддразнил Аланевский.
Но она отразила:
-- А я к ним вашего же протеже пошлю -- Лукавина Николая Николаевича... Что? Проморгали человека, ваше превосходительство? А мне он страсть хорош... И вот вам, поди, теперь тоже пригодился бы,-- только уж, простите, дуцочки, не отпущу!
И, помолчав, заговорила уже другим голосом -- серьезным, требовательным, полным дружеской фамильярности, с чувствуемою, однако, готовностью при первом же противоречии перейти в угрозу:
-- Слушайте, Валентин Петрович. А уж этого -- об отъезде вашем -- вы лучше не начинайте опять, пожалуйста, не начинайте, я вас серьезно прошу. Крепко обидите, и ссориться будем...
-- Дорогая Анастасия Романовна, но вы же должны понять, что я в отчаянии...
-- Мне надо, чтобы вы были не в отчаянии, а в Симбирске, простите за плохой каламбур!
-- Вина не моя, но служебного требования...
-- Служебное требование подождет. Дело не медведь, в лес не уйдет, а и уйдет, так вернется.
-- А шестьдесят тысяч рабочих тоже подождут?