-- Видите ли, Ольга, милая моя,-- заговорил он, приятельски усаживаясь рядом с нею и забирая руку ее в свою,-- видите ли, Оленька... Я первоначально рассчитывал пустить вас в забастовку эту петербургских... Вы, вероятно, слышали, что она -- для нас -- провалилась... постыднейше провалилась!.. То есть не для нас, как нас с вами,-- обьяснил он сквозь зубы в ответ на удивленный взгляд Волчковой,-- а для тех, кому мы с вами служим,-- к счастью, здесь, а не там... для петербургских гусей... умников... Ах, Ольга! как вы меня папироскою раздражаете. Бросьте, пожалуйста! Ведь это все равно что пред голодным телячью котлету есть и причмокивать или пред запойным пьяницею водку пить и крякать...
-- Да, извольте...-- виновато сказала Ольга, гася папиросу.-- Сказали бы раньше... Ведь иногда вы сами заставляете меня курить -- уверяете, что без табаку я вас плохо понимаю....
Он встал, отошел и стоял, заложив руки в карманы брюк.
-- Они там,-- говорил он, хмуря белесые брови,-- не поверили мне, когда я предупреждал их о силе рабочих организаций. Им революционная-то работа все еще в старом кустарном виде мерещится, заговорами да кружками пропаганды. В естественное просачивание социалистических идей, в то, что революционными микробами воздух насыщен и массы ими даже бессознательно дышат, они не верят, потому что невежественны: другой мир! не чувствуют, не понимают! Думали, что нарочно преувеличиваю, что это у меня остаток революционной мегаломании либо у страха глаза велики, а то -- просто выслужиться хочу. Ослы! тетери!.. Я хочу выслужиться, да не так и не в то, что воображают господа Рутинцевы узкими своими умишками, шевелящимися за широкими лбами... Они воображали, будто повторят в несколько больших размерах -- по петербургскому масштабу -- и любительский спектакль нашей Антиповской демонстрации, которую вы так искусно инсценировали... Немножко энтузиастов с красными флагами, немножко нагаек, немножко залпов, немножко крепости и мест не столь и столь отдаленных... И вдруг вместо того -- десятки тысяч спокойных людей "с миросозерцанием", которых решительно нет предлога бить нагайками и расстреливать залпами... Труд массою лег на бок и отдыхает, государство устремляется его, лентяя, толкать носком сапога под ребро, а капитал воет к государству: не трожь! ты меня этак вконец разоришь! Сделай милость: я сам! оставь пожалуйста!.. Шестьдесят тысяч! шутка!.. Ну и победили... Поле осталось за рабочими... Производители пошли на уступки, забастовка пропорционально гаснет... Конечно, сейчас похватают много народа, чтобы законопатить им тюрьмы и разные ссыльные дыры, но это не изменит результатов. Факт остается фактом. Труд явил свою силу и капиталу, и государству -- рабочие победили и знают, что они победили. Смотр революционных сил произведен. Какими это последствиями дышит, легко сообразить всякому. А для нас с вами, в частности,-- вдруг круто повернул и засмеялся он,-- последствие то, что так как я предвидел и предостерегал, а меня не послушали, то теперь числюсь я у Бараницына и Рутинцева -- они ведь сейчас совсем сконфужены и ошарашены -- в великих мудрецах, первейших знатоках движения и искреннейших доброжелателях существующего строя... так сказать, persona grata... {Лицо, пользующееся исключительным расположением, доверием... (лат.).} Пожелай я сейчас выступить открыто, к моим услугам -- там у них -- любой осведомительный пост после тех, которые они сами занимают... Но мы не так глупы, Оля, ангел мой! В неловких Иудах-предателях меня мир не увидит. Ни пули от товарищей, ни презрительного фыркания и повернутых ко мне спин в обществе я нисколько не желаю. Честолюбие презрения не терпит -- настоящее честолюбие, которое ловит не чинишки и орденишки, не крестишки и звездишки, а настоящую власть и историческую роль. А на той дороге, по которой мы шагаем, только один пост и свободен от презрения: верхний. Что ниже -- все дрянь. Мескинно! Мизерия! Бараницына ненавидят, но не презирают, а уже Рутинцев -- отверженец в своей дворянской среде, хотя он и ловко выбрал роль патриотической жертвы, сверхсильно приносимой на алтарь отечества, и очень красиво эту трагикомедию играет... Нет, я так не согласен, этого не хочу! Честолюбие так уж честолюбие. Очень нам с вами нужно поправлять благоглупости каких-то Бараницыных и Рутинцевых, когда -- немножко терпения -- и мы сами будем управлять Россией! Что?
-- Как всегда, хочу вас поправить,-- отозвалась Ольга с дивана,-- управлять Россией будем не мы, а будете вы... Я к этому не чувствую ни способностей, ни стремления... Да и вы тогда меня не позовете!
-- Вы думаете? -- спокойно спросил Фидеин, не возражая.
-- Совершенно уверена,-- так же спокойно подтвердила она.-- Очень нужна вам будет на высоте старая изношенная сотрудница, каждый взгляд на которую будет пробуждать в вас неприятные воспоминания о днях, когда вы не были прямолинейною повелительною силою, а приходилось нам с вами прятаться, как мышам, по норкам и извиваться, как вьюнам... Нет, Никодим, дорогой друг, вы себя этим не беспокойте и мне напрасных обязательств не выдавайте. Я человек сознательный и свой предел знаю. По дворцовым паркетам мне трена не волочить. Наверх вы взойдете один, а я застряну где-нибудь на вашем пути в гору -- и исчезну, спрячусь в безвестную норку одинокой частной жизни... Если...
Она нервно закусила бледные губы свои и, насильственно, притворно засмеявшись, докончила, бравируя:
-- Если раньше не пришибут милые товарищи...
Фидеин слушал ее внимательно, нахмуренный.