-- Это вздор,-- сказал он решительно и твердо.-- Смерть -- вздор. Не верю. Чувствую пред собою большую и полную деятельности жизнь, кипучую, боевую, а вы, Ольга, вы в моих руках, конечно, неизменная шпага неизломная... Вы знаете мой взгляд, Ольга: я тогда власть возьму, когда нынешнему режиму полицейская диктатура необходимостью потребуется, и первое имя, которое в каждом уме правительственных сфер будет просыпаться при мысли о диктатуре: это -- Никодим Фидеин... Тут будет игра на видах в спряжении глагола "спасать". Пусть другие спасают, а я спасу! Ха-ха! Ну и одна честь спасателю, а другая спасителю... Не хмурьтесь и не мрачнейте! Я очень хорошо знаю, что ваше патриотическое чувство оскорбляется моим эгоистическим практицизмом, но ведь в глубине души своей вы уверены, что именно по эгоистическому практицизму-то своему я и буду великолепнейшим управителем судеб драгоценного нашего отечества... Знаете, наш брат, Наполеон, умеет быть патриотом, как никто... Нет патриотизма прочнее и действительнее того, который выгоден!.. Во всяком случае, согласитесь: не Бараницыным же с Рутинцевыми я, Никодим Фвдеин, чета!

-- В это-то я верю безусловно,-- подхватила Ольга,-- если бы не верила, то и не повиновалась бы вам как шефу своему безусловному, и не помогала бы вам в ваших планах и проектах, хотя и нахожу, что в них вы слишком много служите себе...

-- Ну да! А то, по-вашему, "культ" себе сочинить и на культ работать?-- угрюмо усмехнулся Фидеин.-- Нет, слуга покорный... Я мошенник честный. Служу вашему культу, потому что его боги мне помогают и кажутся сильнее других... А вообще-то...

-- Мы, кажется, несколько раз уговаривались с вами в подобные споры не впадать? -- кротко остановила Волчкова.-- Искренно ли, по расчету ли, вы человек моего культа и ему полезны. В моих глазах вы человек со всеми данными гениального администратора и для того, чтобы ваш гений озарил величием Россию, вы должны -- какою бы то ни было ценою -- подняться на предельную высоту, которая доступна у нас верноподданному. И для того чтобы вы на эту высоту поднялись, мне не жаль ни труда, ни крови, ни чести своей...

-- Да... но пора и не в мечтах одних, а в самом деле подниматься на высоту, которую вы мне пророчите! -- угрюмо возразил Фидеин, шагая по комнате.-- Уже не молоденький я... Четвертый десяток сломался пополам!.. Ну-с, кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку... Позвольте на комплименты ответить вам комплиментами. Как ни удивили нас петербургские стачечники дисциплиною своею, а я все-таки уверен: будь в распоряжении Рутинцева несколько таких зажигательных, живых брандеров, как вы, любезная моя Ольга, милым товарищам было бы много труднее сдерживать на уздечке бурного коня, которого они взнуздали. Хладнокровие рабочих не выдержало бы искушения... И я повторяю вам с покаянием, что сперва сильно соблазнялся мыслью -- извините за вульгарность -- утереть им, петербуржцам, носы и доказать им, что они в собственном ремесле ни уха ни рыла не смыслят: взять на себя контрагитацию между стачечниками и при вашей помощи устроить хороший кавардак со стихиями... Но, в конце концов, это мальчишество и хвастовство, которое мне дорого обошлось бы...

Он запнулся, подумал и прибавил:

-- Уже тем, что на этом деле я должен был бы вконец истратить вас...

Ольга ответила ему благодарно-удивленным взглядом.

Он продолжал:

-- Вы, Ольга, сейчас очень популярны в революции. Даже сами не знаете, насколько. Антиповская демонстрация вас прославила. Это была яркая глупость, очень умно сделанная. В центре и стариками она оценена по достоинству. Вы не смущайтесь, если кое от кого увидите надутое лицо и услышите строгие слова. Антиповским выступлением многие недовольны, считают его напрасным актом массовой экзальтации, учитывают, что много стоило жертв. К слову сказать, очень все почему-то Дину Чернь-Озерову жалеют!.. С чего эта девочка так уж очень в фарватер общих симпатий попала, даже и постичь не могу... А вас провозглашают безумною, отчаянною головою, которую надо сдерживать железною уздою, чтобы не погубила себя и других, но и -- драгоценнейшею агитационною силою. Я наслушался немало упреков за вас,-- прибавил он вскользь со сдержанною улыбкою.-- Кроликов даже ругательное письмо прислал... {См. "Девятидесятники" и "Закат старого века".} Кстати, вы знаете, он ведь сидит, милейший наш Иван Алексеевич! Как же! Взяли мы его, друга сердечного, взяли... На Евлалии Александровне сорвались -- дала тягу, признаюсь, никогда не ожидал, чтобы так была ловка! -- так хоть на Кроликове отыгрались... Сидит бедный Иван Алексеевич, населяет собою Бутырки, сидит...