-- Мне кажется, суд и приговор над разницею этою мы должны предоставить им самим... Зине и Дине... Если они найдут необходимым, чтобы я, как вы выражаетесь, "объявила", я ничего не имею против того и, конечно, не побоюсь ложного стыда представлять их моим знакомым как дочерей... Это тем легче, что ведь все же и без того уверены...
-- Между уверенностью всех и вашим гласным признанием еще большая пропасть, Анимаида Васильевна,-- вставил Истуканов.-- Гораздо глубже, чем вы предполагаете... Перешагнуть ее будет не шутка.
-- Тем не менее, если понадобится, я перешагну... Но понадобится ли? И Зина, и Дина, хотя характеры у них разные, воспитаны достаточно рационально для того, чтобы, имея существо отношений, не слишком усердно гнались за внешнею условностью... Во всяком случае, приучить общество видеть в них моих дочерей будет делом -- опять-таки -- моего такта. А они, я надеюсь, не заставят же меня публиковать в газетах, что вот, мол, я, такая-то, имею внебрачных дочерей -- такую-то и такую-то от такого-то... Газеты подобных публикаций не печатают, а между объявлением факта и бравированием фактом, согласитесь, тоже есть разница...
-- В газетах публиковать они вас не заставят,-- спокойно сказал Истуканов,-- но, убедившись, что они родные сестры по крови -- по отцу и матери, они пожелают и открыто быть родными сестрами... Дина Николаевна и Зинаида Сергеевна в этом случае терпят решительный крах, Анимаида Васильевна...
Истуканов говорил то, о чем Анимаида Васильевна сама много размышляла в пути, и теперь она слушала и морщилась, с досадою сознавая его правоту.
А он продолжал:
-- Понадобятся им общее отчество и одна фамилия... А то ведь сами посудите, что получается: мать -- Чернь-Озерова, отец -- Истуканов, а дочери одна Николаевна, а другая Сергеевна... Почему? Всеобщее недоумение!
-- Если вас такие поверхностные сомнения смущают,-- небрежно заметила Анимаида Васильевна,-- можете быть спокойны: я уже решила просить об их усыновлении... как это глупо звучит, когда дело идет о дочерях!.. И, так как я последняя в роде, то мне, конечно, в том не откажут, а вместе с тем к ним перейдет и моя фамилия... Вас это не удовлетворяет?
-- Я уже предупреждал вас, Анимаида Васильевна, что ставлю себя в стороне... ваша воля!.. Но, если вы все так просто и ясно решили и устроили, зачем вам тогда и называть меня девочкам как отца? Достаточно уже и той радости, если они узнают в вас мать... Это такое большое счастье, что -- поверьте мне, Анимавда Васильевна,-- в той форме, как вы все это затеяли, я вам оказываюсь совсем лишний... Что фамилия Чернь-Озеровых красивее Истукановых, соглашаюсь с вами вполне. Но тогда зачем же Истуканова и на сцену вводить в родительской роли? Будьте себе все Чернь-Озеровыми -- втроем, сами по себе, а я, Василий Александрович Истуканов, останусь сам по себе... именно по-прежнему, как вы давеча изволили предложить: старый знакомый, друг дома, девочек на руках нянчил...
Говорил он так спокойно, а голос его звучал так странно, что Анимаида Васильевна, слушая, не могла решить загадку, что это -- горькая ирония глубоко и хронически обиженного человека или в самом деле серьезное предложение отца, настроившегося на новое самопожертвование. И почему-то в выборе этом была ей особенно неприятна вторая возможность.