-- Вы, Василий Александрович, все великодушничаете,-- угрюмо вымолвила она.-- Отдаю вам справедливость, что вы себя не жалеете. Но я личным опытом не большой знаток в психологии людей, обрекающих себя на заведомые страдания, а вчуже о ней судя, всегда мне слышится в ней что-то не настоящее, фальшивое. Вы меня извините. Я ведь вас не обвиняю в преднамеренной фальши. Это может выходить бессознательно... само... из условий нашего ложного положения... И, знаете ли, великодушные решения всегда обоюдоостры как-то... Я вот, собственно говоря, от предложения вашего должна прийти в восторг и преклониться пред вашим отцовским героизмом, а между тем, представьте, не чувствую к тому ни малейшего расположения... И даже зла немного... Потому что великодушие требует ответного великодушия, как у кавказцев, пешкеш за пешкеш... Ну а если у меня на пешкеш состояния недостает? Ведь великодушие-то ваше, если перевернуть его с лица наизнанку, будет обозначать в переводе на простой русский язык: к чему обходные пути? Девочки должны быть Истукановыми, а для того есть путь прямой: вы должны выйти за меня замуж и, получив мою фамилию, привенчать к ней и наших внебрачных дочерей... Так ли я говорю, Василий Александрович, или нет?
И, не дав ему ответить, продолжала:
-- Но что же мне делать, Василий Александрович? Вижу хорошо, что за двадцать лет мы с вами постарели только снаружи, внешностью, а внутри, характерами и образом мыслей, остались все те же, что в первый день нашего романа... Не могу я зачеркнуть всю свою жизнь, принять рабское звание законной жены, перестать быть самою собою и превратиться в существо, которое правоспособно в жизни только за именем и головою супруга... Я двадцать лет проборолась с обществом за женскую свою самостоятельность, отстояла свое гордое одиночество от всех нападок и предрассудков... За что же я, наконец, победительница, должна капитулировать как побежденная? Сознаю свои обязанности к девочкам, но у меня есть и другие обязанности, столько же важные...
-- Столько же важных обязанностей, Анимаида Васильевна, как у матери к дочерям, других не бывает,-- вмешался Истуканов с живостью, почти строгою.
Анимаида Васильевна ответила с недовольною миною:
-- Полагаю, что упрекнуть меня пренебрежением к обязанностям матери трудно. Воспитание и образование наших дочерей -- дело моих рук...
-- Кто же смел бы возразить, Анимаида Васильевна?
-- И я уверена, что в России очень немного явных матерей, которые сумели поставить своих дочерей в лучшие к себе отношения, чем я, тайная мать, обеих своих... Конечно, я говорю о матерях развитых и разумных,-- небрежно прибавила она,-- у которых есть царь в голове, не в забвении логика и рассудок...
-- Я это очень хорошо понимаю, Анимаида Васильевна,-- дружелюбно и мягко возразил Истуканов,-- что же может быть прекраснее и желаннее разумной матери... Хотя... извините меня: дети ужасно любят, чтобы мать их не была уж слишком разумна... И иногда... мне кажется, что иногда это даже нужно -- чтобы мать умела быть неразумною...
Анимаида Васильевна ответила высокомерною улыбкою.