5 сентября 1813 года прибыл вновь назначенный в Смоленск епископ Иоасаф (Сретенский), бывший викарий новгородский. "По виду суровый, по душе благий",-- замечает о нем о. Никифор. Правил он смоленскою епархией до 1821 года и оставил по себе память "юриста, практикою усвоившего знание законов". При нем дело Мурзакевича приняло благоприятный оборот.
Прежде всего, Смоленская уголовная палата решением своим от 24 марта 1814 года оправдала подсудимых священников.
"Священник Никифор Мурзакевич,-- сказано в постановлении палаты,-- кроме подносу им Наполеону просвиры, также в другом ни в чем не доказан, и по сделанному, по предписанию палаты, смоленским полицейским правлением исследованию оказалось: он, Мурзакевич, во время нашествия в здешний город Смоленск неприятеля, находился при раненых российских офицерах и солдатах с повешенною на шею его иконою Божией Матери, и в то же самое время, при разломании непр и ятелем архиерейского дома и ризницы, оную избавил от грабежа и оставил все в целости. А при выгнании неприятеля из Смоленска, когда вознамерились и Од и гитриевскую церковь также разграбить и снять колокола, не допустил и до он о го, за что был бит, дран за волоса и бороду.
В подносе же вышеписанной просвиры, почесть можно, последовало не по чему иному, как из одной робости, и тогда, когда он нес для больного мещанина, по зову коего шел исповедывать и причащать его; за что и следовало бы сделать с ним по подсудности, по правилам церковным какое-либо положение здешней духовной консистории, но, вменяя ему вышеписанное, и запрещение священнослужения, и удаление от церкви с начала производства о сем дела,-- также оставить свободным".
До решения уголовной палаты все подсудимые оставались без мест и без содержания. На представление епископа Иоасафа последовал 8 июля 1814 года указ Синода, чтобы бывшим подсудимым было разрешено священнослужение и они были немедленно определены по церквам по усмотрению Иоасафа. Таким образом, 26 июля 1814 года о. Никифор Мурзакевич опять оказался настоятелем Одигитриевской церкви, по которой и свековал остаток своей печальной и трудовой жизни. "Страдания, вынесенные им за это время, оставили на душе его тяжелый след. Хотя страсть к книжным занятиям и не угасла в нем, и, окончив "Евангельскую историю", он в 1815 году принялся за составление "Жизни апостолов Петра и Павла", но прежней бодрости и ясности душевной он уже навсегда лишился". Кое-какие радости приходили к нему, но всегда -- от светских людей и никогда из своего сословия. Ужас свой к последнему о. Никифор выразил тем, что, "желая быть независимым в судьбе своих детей от духовных собратий, он всех почти своих сыновей направил по светской службе..." О. Никифор Мурзакевич скончался 8 марта 1834 года на 62 году жизни.
Где было остальное смоленское духовенство? Биограф Мурзакевича отзывается о том весьма определенно: попряталось по углам. "Иначе поступали многие священники, переодевавшиеся в крестьянскую одежду и приходившие в Смоленск на базар для покупки припасов. Их выдавала робость и неуверенность всех движений, которая давала повод французам заподозревать в них переодетых казаков и причинять им неприятности..."
Духовенство можайское и рузское скрылось лагерем в лесу около села Казанова (в 15 верстах от Волоколамска). "Духовенство, собравшееся в Казановском лесу, на первых порах не бедствовало, жило даже весело, так как припасов свезено было довольно, было что поесть и попить, а погода стояла теплая. Беда настала для Казановского лагеря, когда наступили холода: в нем появился тиф. С уходом неприятеля лагерь разошелся, но насельники его не спаслись от тифа: все потом переболели им, и много народу от того умерло" (С. Уклонский).
Понятно, что здесь эта робость и прятки -- результат шкурного страха. Но и там, где его не было и не могло быть, безучастие духовного сословия к событиям 1812 года поразительно. Словно дан был пароль: не мешаться в войну, это дело светское, а не наше. До таких мелочей, что в 1813 году духовная цензура отклонила от себя рассмотрение присланного из Казани патриотического стихотворения (Котович, 21). В высокой степени любопытно и характерно то обстоятельство, что в то время как в светском обществе Наполеоновы войны вызвали настроение романтических воспоминаний об аналогических эпохах русского прошлого (Озеров, Крюковский и др.), и в литературе, публицистике, даже в офицальных актах воскресли имена Димитрия Донского, Пожарского, Минина,-- духовенство не ответило на это движение. Обратите внимание на синодальный акт, приведенный в начале моей статьи. Казалось бы, как в воинственной прокламации, исходящей от главенствующего органа духовного сословия, не вспомнить Авраамия Палицына, Гермогена, Дионисия, в эпоху Смутного времени, или, тем более, героев Мамаева побоища, Пересвета и Ослябю? О них, однако, ни звука,-- словно умышленно. Припоминаются какие-то, ничего не говорящие народу, левиты, а собственные монахи-патриоты замолчаны. Между тем необходимость подобных напоминаний очень понимал, например, такой патриот из патриотов, как гр. Ф.В. Ростопчин. Неуклюжесть, с которою он, как мы увидим ниже, сделал одно такое напоминание, показывает, что он не посоветовался в этом случае с каким-либо духовным лицом, потому что любой священик мог бы избавить его от допущенной им смешной ошибки. То, что человек, стремившийся сосредоточить вокруг себя патриотические силы Москвы, не имел помощника и советника из духовенства,-- это ли еще не изумительное явление?
Не думаю, чтобы оно было случайным и нечаянным. Скорее можно видеть в этом отчуждении от духовенства акт недоверия к церковникам со стороны вельможи, каждый вершок дворянина которого Наполеон пугал, главным образом, как Пугачев, и который на всю Отечественную войну смотрел сквозь призму пугачевщины. (См. мой очерк "Наполеон -- Пугачев".) Утвердившись на этой точке зрения, Ростопчин не мог забыть, что в пугачевщину громадное большинство духовенства в восставших областях приняло сторону самозванца {Пугачев хорошо понимал важное значение духовенства в народе и для привлечения его на свою сторону сосредоточил на нем все свое внимание и вместе всю жестокость мер, какие обыкновенно употреблял против непокорных. Из двух сословий, особенно пострадавших среди бунта, дворянства и духовенства, трудно сказать, которое пострадало более; духовенство выставило из своей среды 237 мучеников. Но еще выше была цифра духовных лиц, увлекшихся общим народным движением своего края. Правительство было сильно недовольно поведением духовенства и побудило Св. Синод издать объявление, что каждый служитель алтаря лишается священства и подвергается гражданскому суду "в самый тот час", как пристанет к бунтовщикам. В и новных оказалось так много, что, например, в Пензе гр. Панин -- усмиритель п у гачевщины -- застал все церкви запертыми, потому что в городе не оказывалось ни одного священника, не подпавшего под строгое решение Св. Синода. "Если бы не духовный чин,-- писал он в одном донесении императрице,-- хотя мало иноков было, злодеяния не возросли бы до такой степени" (Знаменский).}. В последнюю четверть XVIII века правительство держало духовенство настолько в черном теле, что за судьбы его находили нужным вступаться, из человеколюбия, даже лютеране, вроде гр. Сиверса. Знаменский ("Приходское духовенство в России со времени реформы Петра") справедливо находил, что в Екатерининский век такое правительственное отношение к духовенству создавалось отнюдь не небрежностью, а системою. "Философский взгляд на духовенство", руководивший Екатериною, высказан Болтиным, который с откровенностью утверждал, что в невежестве и материальной бедности русского духовенства спасение России от клерикального господства, столь гибельного для благосостояния и просвещения стран католических. От клерикализма это циническое средство, может быть, и помогало, но оно шло вразрез с намерением создать из духовенства второе сословие государства -- привилегированный и образованный класс, плотину власти против беспокойных движений "подлого народа". Очень естественно, что, несмотря на пышные указы, вроде изданного в 1767 году, духовенство, которое, по энергическому выражению гр. Сиверса, "умирало с голоду", весьма плохо облагораживалось, т.е. весьма мало расходилось с подлым народом в общих интересах и общих горестях и не сближалось с благородным классом давивших его дворян и чиновников. Несмотря на угрозы кнутом и каторгой, крестьяне не переставали подавать челобитья на помещиков и после 1767 года; челобитья эти по-прежнему писались и подписывались за неграмотностью челобитчиков их духовными отцами и другими членами приходских причтов. Вследствие этого многие духовные лица подпадали суду и подвергались строжайшему осуждению и несчастиям. В 1781 году вышел новый указ, подтверждавший указ 1767 года; его велено публиковать всем священно- и церковнослужителям с строжайшим запрещением писать и подписывать крестьянам их жалобы на владельцев; со всех ставленников при поставлении в церковные должности велено брать в слышании и исполнении его особые подписки.
Участие духовенства в крестьянских волнениях обнаружилось и в следующее царствование Павла Петровича и сильно озабочивало правительство. "По происшедшим в некоторых губерниях ослушаниям крестьян противу своих помещиков,-- говорилось в указе 1797 года,-- оказалося, что многие из священников и церковнослужителей, вместо того чтобы по долгу их, правилами церковными и Регламентом Духовным предписанному, наставлять прихожан своих благонравию и повиновению властям, над ними поставленным, сами к противному сему подавали повод". После наказания виновных прежние указы касательно этого предмета были подтверждены вновь в 1797 и 1800 гг. В конце Павлова и начале Александрова царствования правительство поняло, что указами, обращенными к нищим, которым нечего терять, много не успеешь, и принялось "возвышать" сословие. Начались любезности: отмена телесного наказания, усиление штатных окладов, учреждение наград и отличий (скуфья, камилавка, митра, ордена), льготы: от некоторых сборов и повинностей, и -- наконец, затея общей экономической реформы, которую должна была провести в жизнь синодальная комиссия духовных училищ. Оборотною стороною медали было систематическое разобщение сословия с народом: в 1797 году уничтожены были приходские выборы членов клира, что, конечно, обращало их отныне из общественно "излюбленных людей" в правительственных чиновников церковной службы. Правительство выиграло в этой последней мере, но те меры, которыми оно хотело облагородить духовенство и улучшить его общественное положение и материальное состояние, помогали очень медленно и плохо. Сословие бедовало по-прежнему и терпело жесточайшие притеснения от дворянства и чиновников, т.е. опять-таки от дворянства. "Коснувшись этого неистощимого предмета,-- говорит историк "Приходского духовенства",-- мы могли бы представить множество примеров, какие тяжкие, но безнаказанные обиды приходилось духовенству терпеть от этих героев крепостного права, в каком унижении оно было по милости их даже в очень недавнее время, при поколении, которое и теперь еще не сошло в могилу, как господин драл причетников, а подчас и священнослужителя на конюшне, трактовал их наряду с своими лакеями, в награду дьякону за громкое многолетие давал полный сапог вина и т.п. В самом 1812 году полковник Ж. закатал в бочке до смерти священника (даже не своего приходского) зато, что злополучный поп осмелился, проезжая мимо его дома, не поклониться ему, когда он сидел с гостями на балконе. Известный Лоскутов в Верхнеудинске преспокойно выдрал плетьми протопопа Орлова. Вмешательство светских властей в церковное управление продолжало быть беспредельным". Словом, в момент Наполеонова нашествия духовенство имело все данные, чтобы быть недовольным, и первенствующее сословие, которое его теснило, сознавало виноватою совестью, что, действительно, довольным оно быть не может. И те, кто помнил, как недовольство духовенства отразилось в народе в пору пугачевщины и крестьянских беспорядков при Павле, естественно трусили теперь, не оказалось бы оно крамольным и при Наполеоне. Этого не случилось, но, не быв крамольным, духовенство не явилось и усердным. Оно не пошло дальше, так сказать, доброжелательного нейтралитета и совершенной, но пассивной лойяльности. Активно же пребывало ленивым и с крайнею неохотою подвигалось навстречу патриотическим требованиям властей, если эти требования выходили за предел прямых обязанностей служебного круга. В этом отношении поведение духовенства в Отечественную войну резко отличается не только от подвигов героического монашества в Смутное время, но даже от поведения того же самого духовенства за семь-восемь лет перед тем, перед войною 1805 года. Тогда, возбужденное слухами о предстоящих благоприятных для него реформах и нарезке крупных земельных участков, оно отблагодарило молодого императора тем, что своею энергическою проповедью сделало популярною одну из самых ненужных и несчастных войн, которые когда-либо вела Россия,-- "pour le roi de Prusse" {"В пользу прусского короля" (фр.). },-- распространило в народе великую ненависть к "безбожным французам" и укрепило грозный миф о Наполеоне-антихристе. И, когда Наполеон пришел в Россию с два-надесятью языками, миф этот, о котором он, быть может, даже и не слыхал, может быть, и умер, не узнав о нем,-- миф этот встал пред гениальным полководцем, как враг, куда более грозный, чем плохие генералы Александрова воинства. Нет никакого сомнения, что фанатическая проповедь против безопасного еще для России и неведомого в ней Наполеона велась духовенством совершенно бескорыстно. Но пользы, принесенной им правительству, оно не могло не сознавать, а сознанная польза говорит: "Долг платежом красен". Платежом же оказались только разочарования в обещаниях, которые либо не исполнялись вовсе, либо, исполняясь на бумаге, не исполнялись на деле, либо исполнялись с такою вялою медленностью (например, наделение церквей землями), что жившее и действовавшее тогда поколение духовного сословия уже не надеялось дождаться их реального осуществления и привыкло смотреть на них, как на хитрую волокиту. Никаких крамол и измен обиженное духовенство, конечно, не учиняло и не замышляло, но непоощренный патриотизм также завял и в нужную минуту оказался ниже требований. Виноватая совесть дворянского государства, в лице хотя бы того же выразительного героя минуты Ростопчина, не могла этого не чувствовать и, чувствуя и понимая, побаивалась.