Ну и не будь, умник! Других много найдется, охочих. И восторжествуют они над тобою, и заслонят тебя, сомнут на пустяки, на дрязги, по мелочам истреплют твой львиный гений, твою великую душу, гордый мудрец! И истоскуешься ты от непочатой, неразмыканной силищи своей, и сопьешься ты, Михайло Ломоносов, сидючи с немкою-женою на своем Васильевском острову. Да так хорошо сопьешься, что, когда спохватятся о тебе, и в полубоги тебя позовут, и царица к тебе в гости приедет, будет уже поздно: силы истрачены, жизнь догорает...
-- Оттого и умер, что пить перестал, -- лепечет народная легенда.
Мимо!
-- Соблаговолите, милостивый государь мой, экспликовать изрядно, в каком кумпанстве и чьим злодеиственным наущением дерзнули вы составить богомерзкую трагедию, именуемую "Вадим"?
Молчит Княжнин, трясется.
Шешковский нюхает рапе {Панированный табак (фр.). } из золотой жалованной табакерки и кротко говорит заплечным мастерам:
-- Максимушко, раздень господина сочинителя Княжнина, а ты, Ефимушко, принеси из чана розги... посоленные...
Мимо! Ради Бога, скорее мимо! Потому что, -- вон, смотрите: агония Княжнина почти отняла разум у дряхлого творца "Недоросля" и "Бригадира". Он весь -- трепет и предчувствие зла. Исханжившийся, лицемерный, трусливо гаснет самый живой, острый, проникновенный сатирический ум восемнадцатого века. Уже и загробная-то будущность представляется ему чем-то вроде тайной канцелярии, и он трепещет перехода в вечность не духовно, но именно -- как затрепетал бы от приглашения к Шешковскому.
Чу! Слышу на собак ямщик кричит: "Вирь-вирь!.."
Знать, русский Мирабо, поехал ты в Сибирь!