Это товарищ-литератор--Державин--напутствует злобным хохотом Радищева, первого провозвестника зари 19 февраля. Восемнадцатый век умирает, оброшенный, страшный, унылый. Восходит солнце девятнадцатого... Оно чуть мерцает сквозь мистические тучи. Шишков, Голицын, Фотий, Магницкий, Рунич... Профессор зоологии серьезно возвещает студентам с кафедры:
-- Господь Бог, в неизреченной Своей милости, даровал коту орган, именуемый хвостом.
14-го декабря... "Я не поэт, я гражданин!" -- хрипло звучит по России завещание повешенного Рылеева...
Дальше -- уже "наумовские и волковские картины".
Ранним январским утром, на окровавленном снежном сугробе бьется в судорогах смертельно раненный человек. Самый великий человек, самый мощный гений, какого родила русская земля после Петра Великого, -- "лучший из русских людей", Александр Сергеевич Пушкин. Вся Россия застонала при горькой вести о его кончине, даже беспощадный царь Николай, говорят, заплакал в своем дворце. Но рады те, которые затравили поэта, как благородного лесного оленя, -- затравили за то, что и он, подобно Ломоносову, даже у Бога не хотел быть в льстецах и дураках. Рады "презренные потомки известной подлостью прославленных отцов". Они торжествуют, властвуют, оправдывают Дантеса, и... другой великий писатель, осмелившийся бросить им в глаза железный стих, "облитый горечью и злостью", находит на Кавказе -- роковую смерть от шальной пули бретера Мартынова. В Зимнем дворце известие встречено словами: "Собаке собачья смерть".
Полубезумный Гоголь, умирая, сожигает "Мертвые души". Тургенев -- на гауптвахте за некролог Гоголя. Белинский, заморенный трудом и бедностью, эксплуатируемый, подозреваемый, гонимый... Вспомните, вспомните картину Наумова, со всею трагическою обстановкою последних часов родоначальника русской критики! Ошалевший, испошлившийся от вечного предцензурного трепета Полевой. Бутурлиными комитет. Фрейганг -- "даже" Фрейганг, который "устает марать". Достоевский в "Мертвом доме". Герцен. Добролюбов, которого только ранняя чахотка спасла от грозной судьбы Чернышевского. Ряд талантов, спившихся с круга от разлада с жизнью, от бессилия приложить к ней природную мощь свою: Григорьев, Мей, Помяловский, Решетников, Якушкин, Левитов.
А вот уже и новейшие времена. Как обожженный Икар, лишенный крыльев завистливым солнцем, как Эвфорион с поднебесной скалы, падает в пролет лестницы измученный Гаршин. Преждевременно вянет, васильком без воды, нежный поэт-юноша Надсон. Истерзанный казнью невольного покоя, в агонии бессильного гражданского гнева и скорби задыхается Салтыков. "Отлученного" Льва Толстого отнимает у русской литературы литература мировая.
-- Он наш, -- говорят Европа и Америка, -- мы лучше и больше знаем его, чем вы: вы недостойны называть его своим, -- мы берем его у вас и поместим его, гения, вне нации, -- во всемирный пантеон!
Глеб Успенский бормочет в сумасшедшем доме:
-- Мужики... мужики... зачем?.. Много, много натоптали следов по снегу... в лаптях они... мужики...