Моим наследникам.
Шляпы долой! шляпы долой!
Слава маркизу де Караба! (фр.)
Ведь это даже не трагикомедия, это -- сверхкарикатура, которую торжествующий сатана в веселую минуту нарисовал хвостом на заслонке великой адской печи...
Однако повторяю: все это так, покуда мы считаемся с Достоевским в условиях нынешнего нашего времени, которое, как могущественный организм из поглощенной пищи, усвоило из Достоевского то, что эпохе для прогресса ее надо и полезно, и отбросило чуждое, бесполезное, вредное, неприемлемое. Наш нынешний Достоевский, собственно говоря, не Достоевский, а идея Достоевского, легенда Достоевского, сложившаяся, как она нужна нашему веку по потребностям его быстро шагающего вперед хода. Не знаю, есть ли во всей литературе русской фигура более легендарная, чем Достоевский. Легендарная не только потому, что его биография худо разработана, но и потому, что к биографии его как-то нет общественного аппетита. Для последнего, -- покуда, -- легенды Достоевского не только довольно, но чувствуется, что она более нужна и желанна, чем биография; что нынешний призрак человека-идеи обществу гораздо дороже и ближе, чем тот реальный человек, который рано или поздно будет выведен из-за легенд путем исторического исследования и в новом свете исторических перспектив окажется, быть может, совсем непохожим на свою, столь нам привычную "идею".
Письмо г-жи Л.Ф. Достоевской настолько наивно, что заподозрить ее автора в преднамеренном уклонении от правды к ущербу родительской славы вряд ли возможно. Г-жа Л.Ф. Достоевская, дочь человека, умершего в 1881 году, не малолеток какой-нибудь и не могла ринуться в огненную пещь общественного внимания, суда и критики, не имея к тому каких-либо веских оснований, хотя бы таковые были только старыми семейными воспоминаниями и детскими впечатлениями. Достоевский взят у семьи обществом, он -- наш, а не их, и, чтобы семья явилась отбивать его у общества, чтобы они попробовали отнять его у нас, -- требуется либо весьма сильное вооружение, либо совершенное, искреннее до глубины души убеждение, что имеющегося вооружения достаточно и оно не ломко...
Я думаю, что такое убеждение г-жа Л.Ф. Достоевская имеет и... не совсем безосновательно, а, может быть, и весьма основательно. В одной из заметок по поводу злополучного ее письма, принадлежащей перу г. Д. Философова, усиленно, горячо и красноречиво защищается нравственное и литературное разночинство Достоевского в противоположность дворянской литературе Тургенева, Пушкина, Толстого, Салтыкова, людей "бархатной книги".
"Но разве есть что-нибудь дворянское в литературе Достоевского? Начиная с "Бедных людей" и кончая Карамазовыми, вы не найдете ни одной дворянской картины, ничего сословного в произведениях Достоевского. Ни один марксист не подведет его творчество под какую-нибудь сословную рубрику. Романы Достоевского писал именно разночинец".
И ниже: "Достоевский всю жизнь свою только и делал, что писал о Раскольникове. Его занимала геометрия, а не география, высшая математика человеческой души, а не реальные "типы" и бытовые изображения. Т.е., другими словами, он изображал "разночинца", людей, внутренне преодолевших или преодолевающих классовые и социальные перегородки. Иван Карамазов поднял такие коренные вопросы мирового бытия, перед которыми и третья, и шестая книги российского дворянства, право, не существуют".
Конечный практический вывод: "А Достоевский был настоящий разночинец. Его "третья книга" дворянства есть случайный, очень малоинтересный факт его биографии. Его "разночинство", наоборот, -- факт громадной важности".